С того дня конь стал лучшим другом Серафимы. Часами разговаривала она с ним из-за перегородки, и он отвечал теплом, осязаемым теплом близко находящегося живого существа. Более того, конь отвечал и звуками, похожими на добродушное бурчание. И деликатно фыркал, если к хлеву кто-то подходил, даже хозяева. Афишировать свои отношения не стремились ни Сима, ни Вилис.

Новое место жительства куда более способствовало общению – свекровь, уже давно ставшая Серафиме мамой, нередко, принеся еду, задерживалась рассказать новости и просто переброситься парой фраз. Свёкор заходил реже, разве что когда Скайдрите уезжала по делам, по натуре человеком он был не очень разговорчивым, но всегда справлялся: «Как ты, дочка? Не надо ли чего?» – и ободряюще добавлял: «Ты скажи, не стесняйся, нам в радость!»

А самым главным счастьем оставались визиты Яниса. Он теперь приезжал к родителям каждые выходные. Всю субботу помогал по хозяйству – откровенно говоря, те с трудом справлялись без помощников, в прежние годы в сезон аж до пяти человек нанимали, зато воскресенье принадлежало им с Симой. Родители шли в церковь, а он к ней. Еду приносил, присаживался на стул – и они часами болтали, как в добрые досвадебные времена. Это примиряло даже с промозглым холодом, от которого, как оказалось следующей же зимой, всё равно никуда не деться. Конечно, хлев – это не подпол сырой, но и никак не термальный курорт в Австрии, куда в детстве папа отправлял Симу с Софочкой и мамой каждое лето.

Именно разговоры стали тем, что с момента знакомства разбудило в них сперва глубокий интерес друг к другу, а позже и любовь. Про что-то плотское до свадьбы и речь не заходила, пару раз украдкой поцеловались, да и то Сима скорее сама подтолкнула. При всей её скромности очень уж было любопытно, каково это – целоваться. Подруги, шушукаясь об этом, многозначительно и томно закатывали глаза, а ей что сказать? Разве что наврать. Попробовала целоваться, понравилось. Не прочь была и продолжить, но Янис с подчёркнутым уважением уклонился. «Дурочка ты, – сказала потом опытная подружка, с которой эта тайна была разделена. – Это не потому, что он тебя не любит. Наоборот – бережёт. Это нам целоваться – такое удовольствие, что ничего больше и не надо. А парням сразу становится надо. И у них это видно». А дальше шли подробности, из которых следовало, что именно видно и где, и что муж и жена с этим делают. Откуда это знала незамужняя подружка, она рассказать отказалась, но и не надо, Сима и так смутилась сверх меры.

Они встречались изо дня в день и не могли наговориться. Там, в норе, Симе очень не хватало их разговоров. Наверное, с ними легче было бы переносить сырость, холод, тесноту и даже ведро. И вот теперь, в хлеву, счастье общения к ним вернулось. Янис присаживался на стул, и они начинали беседу. Сперва он делился новостями – с работы, из Риги, с фронтов. Потом разговор сам утекал куда-то очень далеко. Рассказывала больше она, он охотнее слушал. Сам в родителей, такой же немногословный, понимал, что ей надо выговориться за неделю, да и слушать её было интереснее, чем говорить. Несмотря на то что у него уже высшее образование, а у неё только гимназия, она оказалась намного начитаннее, больше где бывала и, что совсем уж удивительно, даже на его родном латышском говорила правильнее, чем он.

В её хлевном «будуаре» Янис присаживался к Симе на стул, но ни разу не прилёг с ней на узенькую деревянную кровать – такой был уговор с родителями. Оно и понятно: забеременей Сима – погорели бы все. Сама она уже давно привыкла передвигаться, есть, мыться и вообще жить бесшумно, но попробуй договорись с младенцем, а его ещё и родить как-то бесшумно надо и, если не дай бог что-то пойдёт не так с мамой или малышом, обойтись без врача.

Симу эта ситуация вполне устраивала – не только мысль о возможной беременности пугала, в конце концов средства есть всякие – не полная гарантия, но всё же; не только тревожил страх быть застигнутыми врасплох, но и желания не было. Откуда ему взяться в постоянном страхе и стыде? Стыдно Серафиме, помимо всего прочего, было и за себя. Милосердная свекровь не оборудовала её убежище зеркалом, но и без того было ясно – красота ещё та. Её пышные светлые волосы стали седыми, поредели и висели безжизненными сосульками, двух зубов нет: один пришлось вырвать – болел, свёкор помог вытащить, второй выпал сам, причём на видном месте. Когда-то утончённая фигура теперь мало кого привлекла бы – кожа да кости, обломанные ногти на руках и ногах – они ломались раньше, чем отрастали, так что и стричь было нечего. Про цвет кожи, круги под глазами и прочие прелести даже думать не хотелось, хорошо, что не было зеркала. Свекровь, как всегда, оказалась права. Янис же расцветал с каждым приездом. Зарплата оказалась приличной и при новых властях, немцы ценили хорошего молодого специалиста, а он, хоть и ненавидел их за все известные ему зверства и на всякий случай за те, о которых не знал, а главное за то, что сделалось с его девочкой, со всем его миром, но рационально рассуждал: если ради того, чтобы она выжила, надо работать на немцев, на коммунистов или на чёрта лысого, то он будет работать на кого угодно, лишь бы сохранилась эта последняя ветка красивого раскидистого дерева семьи, к которому он успел так привязаться и которое безжалостно обломали прямо у него на глазах.

Каждую неделю после отъезда мужа Серафима начинала хандрить. Не скучать даже, а бояться. Теперь ещё и того, что в следующий раз он не приедет. Она вообще не понимала, зачем он приезжает к ней, такой страшненькой и в любом случае уже приговорённой, которую рано или поздно выследят и убьют. Она же даже не даёт ему того, что ему наверняка надо и что, скорее всего, он берёт в другом месте. А если он там задержится, в том другом месте? И что будет с ней? Её просто выгонят или сдадут немцам? Нет, Скайдрите – золото, и Карлис – хороший человек. Но это пока она им хоть и опасная обуза, но родня. А если сын им другую родню приведёт? Да ещё с животиком если? И зачем вообще они всё это для меня делают, какой с меня прок? С каждым месяцем эти мысли становились всё невыносимей. Как будто мало ей было чего бояться на самом деле, так надо было ещё себя накручивать! А может, специально вымышленной бедой от настоящей себя отвлекала.

Однажды, уже на исходе третьей зимы, Янис не приезжал почти месяц. Откуда Сима знала, что месяц? Так считала же, а если сбивалась, у свекрови спрашивала. Теперь стала спрашивать, почему не едет, но та не знала что ответить. То ли на самом деле не знала причину, то ли не знала, что сказать. Как-то утром, когда Скайдрите, как обычно, зашла к Симе, она увидела, что невестка ещё не ложилась – глаза опухшие, сама вся всклокоченная; обычно к приходу свекрови она убиралась, а тут совсем, видно, в отчаяние впала. Попыталась расспросить – та отвернулась к стене лицом и плачет горше прежнего, даже не плачет – скулит, как зверёныш. Силой тогда её Скайдрите подняла, на кровати посадила, сама рядом стала и прямо приказала:

– Говори!

Та ей все свои сомнения и выплакала. Свекровь молчала, Серафима сидела понурившись. «Ну так и есть, значит, не зря я боялась!» Глаза на свекровь подняла, чтобы поблагодарить за всё и сказать, что сегодня же, как стемнеет, уйдёт, но наткнулась на прямой и строгий взгляд.

– Слушай меня, Серафима. Зря ты про Яниса плохое думаешь, не так он воспитан. Но бывает, конечно, что мужикам шлея под хвост попадает. – Скайдрите осеклась, слишком уж сурово получалось. Как будто распекает она бедолагу. На кровать к той присела, обняла. – Так вот, мой тебе совет – не обращай внимания, не придумывай себе и, даже если наверняка знать будешь, виду не показывай и к сердцу не бери.

На этих словах Серафима опять огорчилась, как к сердцу такое не брать? Слёзы сами побежали по щекам. От свекрови слёзы не утаились, и та бережно, костяшкой указательного пальца смахнула их на пол.

– Мышей топите, женские слёзы, а от дочки моей уходите! – пропела Скайдрите не то что-то народное, не то только что придуманное. Уголком платка протёрла лицо молодой женщины. – Послушай, милая, ну правда неважно, с кем мужик шляется, важно, с кем остаётся. А бросить тебя наш сын не посмеет, не по-христиански это и не по-людски, сроду у нас в семье разводов не было!

Сима посмотрела на свекровь испытующе.

– А если…

– Тш-ш-ш, не открывай рот дьяволу. Но если и сотворит Янка такое, на хутор ему ходу не будет, нам он тогда не сын, а ты в любом случае – дочь. Завтра же отца в город пошлю, сама уже волнуюсь, всё прислушиваюсь к дороге – не едет ли, боюсь, не случилось ли чего с сыном.

Так и вышло. Оказалось, что Янис слёг с серьёзной пневмонией, которая дала осложнения, но теперь вроде получше стало, из больницы выписали, идёт на поправку, неделю спустя он приехал.

Больше к тому разговору Сима не возвращалась и прежних мыслей стыдилась. А ещё с того приезда мужа после его болезни, появился у них один секрет – Сима настояла, уговорила, ушептала. Он поначалу отговаривался, хотя и сам рад был бы безумно, но Сима была очень нежна, он жутко стосковался, да и новости с фронтов говорили о том, что у неё есть шанс на скорое освобождение.

Внуку такое рассказывать неловко, но и не маленький уже, небось знает, откуда дети берутся. Ну вот и они с дедом Янисом с хутора в Ригу вернулись в октябре сорок четвёртого с тетей Элиной в проекте, опасно на хуторе было оставаться – вдруг больница понадобится или роды раньше времени начнутся.

Боялись ли возвращаться? Да нет, немцам уж не до того было, больше боялись друг с другом хоть на одну лишнюю неделю разлучиться. Возвращалась как королева – на авто, дед машину раздобыл, чтобы на повозке не растрясло. А старого Вилиса к тому времени уже не запрягали, да.

Закончив рассказ, бабушка обмякла, будто из неё вышел воздух. Дайнис помог ей подняться с кресла.

– Поздно уже совсем, бабуля. Давай я тебя провожу в кровать.

Но, отпустив его локоть, старушка засеменила на кухню. Взяла любимую кружку, из чайника плеснула кипячёной воды, с жадностью приникла пересохшими губами к кружке, осушив, сполоснула её и поставила на протёртое, но, как всегда, чистое полотенце. Посмотрела в окно, кивнула на соседний дом.

– Вот же заговорила я тебя, мальчик, смотри-ка – добрые люди давно спят, а мы тут с тобой полуночничаем. Не надо меня в постель провожать, сама доплетусь, мне ещё в ванную надо. Но уж и я тебя провожать не стану. Дай поцелую и ступай. Мама, поди, изволновалась уже.

Потрепала внука по буйной гриве, как в детстве, только раньше руку для этого опускать надо было, а теперь вверх тянуть, вот же вымахал, чтоб не сглазить.

– Можно я завтра зайду? – неожиданно для самого себя спросил Дайнис.

– Конечно, мальчик, когда хочешь заходи, только ключ свой найди, чтоб в дверь не трезвонить, соседей почём зря не тревожить.

И уже махнула было на прощание рукой, но встрепенулась, словно вспомнила что-то важное, и добавила:

– Знаешь, а Вилис ведь тоже праведником был – спас меня тогда, действительно спас. Да, вот так-то – они все там праведниками были, даже конь. Вот и думай, как ты жить хочешь – в ненависти или с благодарностью.