К совместному походу к бабушке Дайнис решил подготовиться. Нет, он не боялся застать старушку врасплох – дома у той всегда было прибрано и какие-никакие печенюшки имелись. Разве только пахло специфически, но это у всех стариков так – корвалол, нафталин, а ещё пучки трав, которые дочки ей всегда или сами за городом собирали, или на рынке покупали. Когда-то, когда Дайнис был маленьким и любил послушать о бабушкином детстве, та рассказывала, что жили они богато и дома всегда был хороший заморский чай. А потом, когда она жила в деревне у свекрови Скайдрите, очень тосковала по чаю, но так привыкла к деревенскому, травяному, что другого с той поры и знать не хочет.

Не скромности бабушкиного быта и скудости угощения опасался юноша, он хотел тихонечко сам, ещё до Дины, аккуратно расспросить про тот подсвечник и по факту сделать выводы, стоит ли сюда приводить такую девушку, или действительно его семья – убийцы, и тогда – бежать, просто бежать. Ещё непонятно куда, но точно ясно, от кого – от неё, этой горделивой еврейки, которая и подойти к себе не позволит. И бежать от них, убийц, из этой страны, где, как говорит отец, скоро всё рухнет, а вот сколько отстраиваться будет – непонятно.

Конечно же, в глубине души Дайнис ни на секунду не верил, что его кротчайшая бабуля могла быть убийцей, было скорее любопытно, откуда у латышской бабушки жидовское добро. Ладно, еврейское, раз уж всем так не нравится это слово. Не суть. Кстати, и про евреев тоже можно разузнать – бабушка прекрасно знала не только пять языков, но и историю их родной Латвии. В детстве рассказывала мальчику про разных герцогов, их шикарные замки, про войны и военачальников, словом, по всему выходило, что стоит попытаться спросить и про евреев, а вдруг и про это тоже знает. Да и вообще, сто лет уже не общались они с бабушкой по-людски. Не формально в чей-то день рождения, именины или под Новый год забежать поздравить, да и то чаще с мамой, а подробно, как раньше.

Зашёл в гастроном купить гостинца, но на полках было шаром покати. Вспомнил, что недалеко от Планетария видел валютный ларёк. Маленькая стекляшка, кажется, бывший газетный киоск, но теперь в нём продавали всякую экзотику, например, кока-колу, шоколад и кофе в красивой упаковке. Валюты у парня сроду не водилось, но в киоске отпускали и за рубли, только цена была в долларах. Типа, пачка «Мальборо» – доллар, а доллар – двадцать пять рублей. Почему нельзя было просто написать: «Сигареты – 25 руб.», Дайнис не понимал, но он почти не курил, так, с парнями иногда баловался за компанию. Зато рядом с красным «Мальборо» стояла ярко-жёлтая с серым слоном пачка чая. Её-то он и купил. Хотя, когда за чай платишь в валюте, наверное, правильнее сказать «приобрёл».

В таких размышлениях молодой человек дошёл до бабушкиного дома. Нажимая на звонок, досадовал, что давно уже за ненадобностью перестал носить ключ от её двери, и теперь бабушка небось встревожится.

Та действительно открыла не сразу, доковыляла до двери тяжело, но «Кто там?» спросила бодро.

– Свои! – отозвался, как когда-то в детстве, Дайнис.

– Свои все дома! – живо парировала бабушка. – А ну-ка, прекратите хулиганить, а то сейчас милицию вызову!

– Бабуль, ну какая милиция, у тебя и телефона-то нет! Это я, Дайнис.

– Тш-ш, ты с ума сошёл? – незлобно проворчала Серафима, проворно отворив дверь и буквально втащив внутрь парня в два раза выше, чем она. – Ну зачем всем знать, что у меня нет телефона? А вдруг жулики услышат?

И только после этой лекции по безопасности бдительная пенсионерка передала вахту любящей бабушке, и уж та расцеловала внука и расхвалила, как он вырос и похорошел. Нарядный чай совсем растрогал старушку. «Ну и где ж ты такое диво нашёл? И стоило ли тратиться? У меня же вон», – и жест в сторону просторной, но довольно тёмной кухни, где в кладовке ещё дедом прибитая железная лапа держала травяные пучки. «И это только то, что под рукой, в банках ещё знаешь сколько? Вон, кладовку открой, посмотри!» Но внук в кладовку и не глянул, сказав:

– То для здоровья, а это, – и кивнул на чайного слона, – для радости. Как в детстве у тебя было, до войны.

– Ну надо же, помнишь те мои рассказы?

– Да, запомнил. Я тогда ещё решил, что вырасту и куплю тебе настоящего заморского чая. Я бы и кофе купил, но, говорят, для давления вредно.

– А ты что, и давление с собой приволок? – спросила старушка, картинно оборачиваясь.

– Да нет же, я про то, что если у тебя давление, то кофе нельзя.

– У меня, мальчик, давления нет. Во всяком случае повышенного. А если и есть, то я об этом не ведаю – в поликлинику в последний раз год назад ходила, да и то, потому что мама твоя заставила. И можно в моём возрасте ровно всё. Но ты попусту не траться. Вот разве что…

– М?..

– Нет, ничего, совсем я на старости лет свихнулась.

– Бабуль, ну скажи уже, не тяни.

– А маме не расскажешь?

– Ну ты ж меня в детстве не выдавала, когда я просил. Так и я не буду. Что?

– Ты куришь? – почти утвердительно спросила бабушка.

– Ну бывает иногда, только ты уж тоже матери не говори, – не сильно стесняясь ответил Дайнис.

– Да ну тебя, вон какая детина здоровая, восемнадцать уже, тоже мне, большое дело!

– А спросила зачем?

Сухонькая старушка подняла голову и испытующе посмотрела внуку в глаза.

– Ну, дай уже сигарету эту твою, хоть попробую.

Вволю отхохотавшись, Дайнис прошёл на кухню и сам поставил чайник. Надо было как-то вывести разговор на интересующую его тему, но с чего начать, он не понимал. С подсвечника? Вон он стоит в бабушкином буфете, глубоко-глубоко задвинут. На переднем плане его охраняет фарфоровая балерина и фарфоровая же девушка в национальном костюме. Вторую линию обороны держит изумительной красоты чайный сервиз глубокого синего цвета. Взрослые всегда обозначали этот цвет многозначительным словом «кобальт», придававшем гэдээровскому сервизу солидность.

Но как спросить? «Откуда у вас эта жидовская штучка?» Звучит как обвинение. «Я тут с одной еврейкой познакомился, так вот она сказала, что вы убийцы, как минимум мародёры», – звучит не лучше.

Усадив внука на колченогую табуретку, сколоченную когда-то ещё его дедом, Серафима заварила ароматный янтарный чай и по такому торжественному случаю достала из буфета две нарядные чашки с блюдцами, на тарелочку из этого же сервиза положила пару щербетин, несколько любимых конфет «Белочка», а в глубокую хрустальную вазочку – выуженное из недр кладовки облепиховое варенье собственного производства.

– Ну, молодой человек, совсем взрослый ты стал, – церемонно начала бабушка. – Старую забыл, да и что тебе со мной нянчиться, другие интересы небось. Времена же нынче вон какие. Ты по улицам-то не особенно сейчас шастай, баррикады эти – поди знай, чем всё кончится.

На слове «старую» Серафима кокетливо подмигнула внуку и налила им душистого чаю.

– Ой, ба, не начинай, ты всегда трусихой была. Чем надо кончится – свободой и независимостью.

– Да-да, мы тоже в сорок первом так думали. И в сорок четвёртом. Ох, не знаю, не знаю… – вздохнула Серафима, потирая траченные артритом костяшки пальцев.

– Ну, вы-то в сороковом сами свою свободу отдали – русских без единого выстрела пустили, год спустя – немцев. А мы за свободу готовы воевать, даже кровь проливать, если понадобится. – Дайнис так вошёл в роль спасителя нации, что хлебнул чай из чашки, как шнапс из фляги – коротким залихватским глотком. Жечь во рту начало неимоверно, но виду не подал, иначе бабушка принялась бы вокруг него охать и хлопотать, а он уже не сосунок какой-то, а герой баррикад.

– Ну-ну, – не заметив его беды, поёжилась Серафима, – обычно, когда говорят, что готовы проливать кровь, имеют в виду чужую кровь. Так что не повторяй это, внучек, очень тебя прошу. Оставь лозунги старшим, вон, у отца твоего неплохо получается, как я слышала. Ему и оставь. Твоё дело – школу хорошо окончить, аттестат получить и поступить. Надумал уже, на кого хочешь учиться?

– Не-а, пока даже не представляю. По художественной линии точно не пойду – таланта у меня нет, да и образование слабое, со всеми этими переездами и сменой школ дай бог на аттестат сдать. А с тем, что сейчас творится, и учиться некогда…

Взгляд Серафимы потеплел и понежнел.

– Влюбился, что ли?

Дайнису нестерпимо захотелось рассказать бабушке всё и про Дину, и про препоны, которые вряд ли позволят им быть вместе, может быть, даже посоветоваться, хотя что тут скажешь. Неожиданно для себя он задал совсем другой вопрос:

– Ба, а правда, что в годы войны наши евреев убивали?

– Разное было, – вздохнув, ответила Серафима. – А тебе на что?

– Подожди, то есть такое тоже было? Вот реально, чтоб соседи соседей, и чтоб вещи грабили и доносили?

– Было и такое, – смиренно ответила бабушка.

– А почему? Ну за что? – недоумевал внук.

– Да кто ж это знает, детка. Просто можно стало, наверное.

– Ой, ну ладно, никогда не поверю, чтобы просто так, наверняка причина какая-то была. Евреи же всегда хитрили, обманывали. Но за это не убивают. Что же они такого нам сделали, чтобы мы оружие в руки взяли? – надеясь разобраться, допытывался Дайнис.

– Ну, оружие, допустим, немцы дали, нацисты, у них целый план был всех евреев уничтожить. А латыши… Трудно сказать. Кто-то ненависть свою так выплёскивал, кого-то подбили за Страшный год мстить, – всё так же беззлобно отвечала бабушка.

– Страшный год?

– Ну да, так называли время с июня сорокового, когда русские пришли, до июня сорок первого, когда немцы. В том году много людей погибло, не только латышей, но латышей больше всего – это же Латвия. И обирали людей, причём на законном основании, это называлось денационализация. И в Сибирь ссылали, и…

– Да, знаю я, знаю, – нетерпеливо перебил Дайнис. – А евреи тут при чём? Я слышал, конечно, что коммунисты были жидами, за это?

– Дайнис!

– Ладно, евреями, простите, пожалуйста, – насмешливо сказал парень и зло добавил: – Только уж объясни мне, будь так добра, если в Страшный год так дело было, то почему мы наших убийц должны вежливо называть?

– Не было так дело, – жёстко парировала Серафима. – Убивали, доносили, ссылали – подонки. Нет такой национальности. А то, что в сороковом советская власть сюда своих евреев отправила в высоких чинах ЧК, НКВД или как у них там это называлось – так это специально. «Мудрая национальная политика отца народов».

– Кого?

– Сталина, будь он проклят. Вечно он стравливал народы, тут что у нас, что на Кавказе, да везде. А что до латышей, так скажу я тебе, более пламенных революционеров, чем красные латышские стрелки, тоже не сыщешь. А после войны что было, когда людям поручили «лесных братьев» по лесам ловить?! Да что там ловить – стреляли тогда в лесах всех, кого видели, и детей, и женщин. Прямо из грузовиков, с винтовок, не разбираясь.

– И кому же такое поручили?

Бабушка пытливо посмотрела на внука, но вместо ответа заскребла ложечкой по дну розетки с вареньем.

«Наверное, до десяти считает, как меня учила», – подумал Дайнис.

– Ох, грязное дело было, – вздохнула Серафима. – И понять вроде можно – люди за своих погибших мстили, только были ли они на тот момент людьми, если в детей стреляли… Ой, давай не будем об этом, там и впрямь чёрт ногу сломит. Я так для себя решила, давно причём: нельзя тем прошлым жить, а то только ненавидеть останется, а с ненавистью в сердце какая жизнь?!

– И что ж, вторую щёку подставлять? – запальчиво спросил Дайнис. – Нет, я считаю, надо всех преступников найти и судить, и коммунистов, и наших, если придётся. Чтоб по справедливости!

– А судить кто будет? – грустно парировала бабушка. – Вот после войны, например, судили. И сажали, и расстреливали. Только как теперь знать, были ли те суды честными? Когда человека в подвалах месяцами держат и пытают, он тебе кого хочешь оговорит, даже самого себя, хоть в гестапо, хоть в НКВД.

Она доскребла всё варенье со дна, и уткнуться в него взглядом уже не получалось, но на внука Серафима всё равно не смотрела.

– Вот евреев взять, раз уж ты заговорил. Ведь погибли у нас в Латвии почти все, кто не успел эвакуироваться в первые дни войны. Эвакуироваться же очень сложно было – на вокзалах толпы, в поезда не протолкнуться, дороги запружены – ни пройти ни проехать. Люди как могли выбирались, а тут и немцы подоспели – по колоннам беженцев и по поездам с ними же прямо из самолётов стреляли.

– То есть евреи и эвакуироваться не могли? – участливо уточнил парень.

– Ну нет, немало народу успело, но были такие, кто даже не думал убегать.

– Почему? – ошарашенно спросил Дайнис. – Как не убегать, когда есть возможность? Это ж, как его… основной инстинкт.

– А уверены были, что вполне себе нормально при немцах жить будут, – с явной тоской в голосе ответила бабушка и подлила внуку чаю. – Немцы же хозяйственные, порядок любят, вот люди и рассуждали: мы, мол, врачи, адвокаты, инженеры и представители прочих интеллигентных профессий, немецкий язык и как минимум ещё три – в совершенстве, носители немецкой культуры, думали, будут себе жить и работать, как всегда при всех властях. Да и исторический опыт в заблуждение вводил – в Первую мировую особых проблем у евреев под немцами не было. Кто же знал, что так случится. А случилось. Такое случилось, что из семидесяти тысяч оставшихся в Латвии евреев спаслись с горем пополам пара сотен. Но ты уж меня за язык не тяни – я не историк, точных цифр не знаю, сужу по тому, сколько по последней переписи населения в тридцать пятом году было и какие слёзы остались.

Серафима посмотрела на внука очень внимательно, даже строго.

– Сейчас я тебе самое главное скажу. Ты теперь молодой, горячий, идеалист, таких в своих целях всегда использует любой, кому удаётся убедить. А только, если хочется тебе взять булыжник потяжелее, чтобы в кого-нибудь кинуть, ты задумайся и во вторую руку для противовеса возьми что-то не менее тяжёлое. Помнишь, как прабабушка в деревне не разрешала тебе с одним большим ведром к колодцу ходить и настаивала, чтобы ты два поменьше брал и заполнял одинаково?

– Да.

– Вот и в мыслях так же, мой мальчик. Видишь, что большое ведро ненависти переполняется, пни его, разлей и наполни два поменьше. Одно, так уж и быть, ненавистью, если без нее никак, а второе – заслугами.

– Заслугами кого? Убийц?

Серафима посмотрела на внука устало-снисходительно.

– Опять ты слишком категоричен. Ты минут двадцать назад чуть ли не весь свой народ в убийцы записал. А я говорю тебе, что, если очень хочется кого-то осудить, найди и тех, кому в пояс поклониться. Беспричинно ненавидеть кого-то легче, чем беспричинно любить, для любви обычно весомые причины нужны, ну вот и ищи их.

Дайнис начал закипать, ему казалось, что бабушка его испытывает.

– И как их искать среди убийц?

– А ты ищи среди праведников!

– М?

– Пойдём в гостиную, присядем, чашки с собой возьмём, расскажу я тебе за чаем одну историю, длинную и нелёгкую, но ты взрослый уже, выдюжишь.

Опустившись в своё кресло, Серафима накинула плед на больные ноги и какое-то время пыталась уложить одну руку в другую, прикрывая ладонью ноющие костяшки пальцев. Руки всё не слушались – то одна хотела погреться теплом ладони, то сразу же ныла другая, а старушка так и не понимала, с чего начать.

– Послушай, мальчик мой, уже полвека миновало, но я на эту тему ни с кем особо не разговаривала. Дед твой, святой человек, конечно, знал эту историю, он же был её непосредственным участником. И родители его святые знали, а больше я ни с кем о том не говорила, трудно это очень. Вот и не умею я эту историю рассказывать, даже не знаю как, с чего начать.

– Ба, с любого места начни, я спрошу, если не пойму.

– Вот то-то и оно, мне важно так рассказать, чтоб ты понял. А с любого места – что ж, воля твоя. Только знаешь, как мы сделаем? Я не про себя буду рассказывать, а со стороны как будто, от второго лица. Мне так легче, наверное, будет.

– Хорошо, – ответил Дайнис чуть дрогнувшим голосом, вдруг почувствовав, что слушать ему будет едва ли не тяжелее, чем бабушке рассказывать.

Оказывается, когда-то давно, когда бабушка Серафима была маленькой, её звали дома странным именем Сореле, подружки в немецкой гимназии её величали Симой, и была у неё сестра Софочка. А потом, уже когда девочки повзрослели, коммунисты сослали их родителей в Сибирь, а Софочку с мужем Довидом и детьми, Ханной и Даниэлем, немцы отправили в гетто, а потом убили.

В те месяцы, когда родных отправили в гетто, Серафима выходила редко, это было небезопасно. Своей вполне арийской внешностью внимания прохожих она не привлекала, но Рига – город маленький, и был риск наткнуться на тех, кто знал их семью раньше. Знакомые в этой ситуации были опасней чужих, тем более что некоторые из них были уполномочены новой властью служить, защищая интересы рейха. Особо ретивые и полномочий никаких не ждали, они ещё до прихода немцев взялись за оружие, сбились в банды, которые позже назвали «отрядами самообороны», и самооборонялись от опасных врагов – еврейских женщин, детей и стариков.

По городу ходили страшные слухи о судьбах молодых евреек. Говорили, что Сару, известную скрипачку Сару Рашину, немцы засунули в мешок и избивали шомполами, пока не перебили все кости и не забили насмерть. Правда, одна общая знакомая утверждала, будто точно знает, что Сару сожгли живьём, а другая столь же уверенно говорила, что утопили в Даугаве. Так или иначе, было ясно, что смерть девушки была мучительной, а отсутствие точной информации пугало ещё больше. Ужасное рассказывали и о женщинах-врачах из еврейской больницы Линас Цэдэк, и о дочке известного стоматолога, совсем девочке…

На фоне этих жутких историй появляться на улице Серафиме было невероятно страшно, но очень хотелось, вынужденное заточение угнетало молодую женщину не меньше, чем тревожные думы, да ещё мужа всё время вызывали на какие-то воспитательно-разъяснительные беседы. Всё расставил по местам третий вызов в комендатуру. На сей раз явиться надлежало обоим. По прибытии их сухо проинформировали о том, что раз уж они решили остаться вместе и законы рейха, к явному неудовольствию служащего, это позволяют, то, согласно регуле номер такой-то, Серафима в ближайшее время должна пройти в Первой городской больнице определённую «медицинскую манипуляцию». Здесь и здесь надлежит расписаться о том, что уведомлены. В первый раз упомянутое слово «манипуляция» Серафиму заинтриговало. Что же ещё они для нас придумали? Никак звезду, подобную той, что другие евреи носят на одежде, тавром выжгут на теле? А может, заставят сдавать кровь для Восточного фронта?

Мысль о крови молодую женщину изрядно смутила – боялась она и этой процедуры, и самого вида крови. Но то, что она услышала, её ошарашило. «Стерилизация!» Лицо мужа было суровым и даже как будто не удивлённым. «Таков порядок!» – не без удовольствия повторил чиновник. Все подробности и формальности, необходимые для «манипуляции», надо выяснить в больнице. Отдельно он уточнил, что проводить процедуру (теперь «процедура»?) будут настоящие врачи, а не жидовские. Проведение манипуляции есть обязательное условие к таким (пренебрежительный кивок в сторону Серафимы), чтобы они могли жить среди людей. Кому не нравится – битте на форштадт[13], к своим.

Всю дорогу домой они прошли молча. Серафима мысленно собирала вещи для переселения в гетто и очень надеялась, что не беременна, даже представить себе вынашивание и роды в условиях гетто казалось страшнее смерти. Дома они тоже молчали, обоим было страшно начать разговор. Вечером муж коротко сказал: «Собирайся. Завтра поедем».

Вечер прошел тревожно и угнетающе тихо, без привычной нежности и разговоров. О чём тут говорить? Собрав необходимое и то немногое дорогое, что осталось от родителей, Серафима решила напоследок принять ванну, потом, накинув халатик, зашла на кухню, где в тяжёлых думах, подперев голову руками, сидел Янис. Она подошла к нему со спины и обняла за шею, прижавшись грудью к его спине, но он даже не обернулся, лишь устало сказал: «Иди спать, милая, а я пока не хочу, может быть, позже. Иди, тебе выспаться надо!» Промаявшись в одинокой постели минут пятнадцать, она поняла, что в эту последнюю ночь муж к ней не войдёт. Совестится, наверное. На молодого мужа Серафима не сердилась, ну как ему в одиночку спорить с властью и судьбой? Всё к лучшему, наверное, она теперь со своими будет – с сестрой, при её семье. «Да и не убьют же нас всех в конце концов? – рассуждала женщина. – Зачем просто так людей убивать? Пойди убей такое количество народу – это ж всю Ригу в кладбище превратить надо».

На том и забылась тяжёлым тревожным сном.

Янис той ночью так глаз и не сомкнул, он планировал последние детали предстоящего отступления и мысленно грузил повозку.