В воскресенье, изрядно волнуясь, семейство Дайниса в полном, хоть и малогабаритном составе торжественно отправилось в гости. Шутка ли – званый обед. Маме купили-таки по этому поводу шикарный наряд – хоть в оперу, хоть на свадьбу – не платье, но изумительный шёлковый костюм: длинная юбка, элегантно волнующаяся при каждом её шаге, и блейзер с красивыми узкими манжетами и модно расширяющимися к пройме рукавами. Барыга из комиссионки на Суворова назвал эту модель «летучая мышь», чем очень смутил Дайниса – костюм на маме ему очень понравился, но, услышав заковыристое название, он понял, что цену за него вломят такую, что мама ни за что не согласится. Неважно, что деньги есть, мама тратить на себя всегда стеснялась. Парень не ошибся – увидев вышедшую из примерочной Анну, на которой костюм сидел как влитой, продавец едва удержался от вульгарного присвиста и цену-таки вломил.

И тут, неожиданно для самого Дайниса, в нём невесть откуда проснулась коммерческая жилка. Сперва чуть ли не заикаясь от неловкости, а потом всё уверенней он накинулся на продавца с неожиданным для себя напором и красноречием, тот оторопел и настолько уступил в цене, что не купить было бы просто неразумно.

В процессе торга в ход пошли разные доводы – от «Что за странный цвет? Фуксия? Ну и кто у вас такое купит? Женщинам нравится красное, чёрное, тёмно-синее наконец, а не цвет, который даже мужу не объяснишь, потому что нет такого в радуге!» до «И манжеты эти, по десять пуговок на каждой, это же какое мучение застёгивать-расстёгивать каждый раз! Да и узкие они – только с такими тонкими руками, как у моей мамы, во всю эту дребедень можно влезть».

Анна на протяжении горячего монолога юного коммерсанта лишь отчаянно краснела – ей раньше не приходилось не то что торговаться, но даже присутствовать при торге. Тем более странно было в роли торгаша видеть сына, обычно, от греха подальше, соглашавшегося со всеми на всё. К тому же Дайнис безжалостно путал русские слова, но поскольку продавец говорил по-русски, то и вербальную бомбардировку парень решил провести на языковой территории противника, с пользой для дела.

Так или иначе в воскресенье из подъезда вышла нарядная семья. Пожилая дворничиха, увидев эту процессию, перекрестилась.

– Чего это с ней? – спросил Дайнис.

– Наверное, решила, что мы в церковь идём, – хохотнул отец. – Набожная стала до жути. А я-то эту выдру еще директором Дома культуры помню. Ох как она тогда нас, молодых художников, распекала. Нам оформление их богадельни заказали, ну, знаешь, всю эту лабуду – колхозницы жопастые и бесполо-радостные комсомольцы. Нам не впервой такое было, не один ДК уже оплодотворили таким вот «высоким искусством», но эта зараза нам всю кровь тогда выпила, очень опасалась старших товарищей из ЦК недоудовлетворить. А нынче, я смотрю, как истая католичка подсвечник адвентный за месяц до Рождества на подоконник выставила и каждую неделю зажигала. Поди, и партбилет свой на нём же спалила. Сама теперь каждое воскресенье в церкви, вот и решила, что и мы как люди. Знала бы, ради кого мы в воскресенье так выпендрились, прокляла бы.

Улыбавшаяся до этого Анна поёжилась, а Дайнис хотел было попросить отца пояснить, но память его детства зацепилась за давно уже не слышанное слово и грелась им, как когда-то он, маленький, тайком от деревенской бабушки грел руки над адвентной свечой. Он чуть ли не запах домашних перечных пряников почувствовал, с гвоздикой, разными специями, в сладкой глазури, и хвои из надверного венка, который бабушка всегда собирала сама.

Неожиданно тема адвента всплыла и в гостях. Зря мама волновалась, что будет выглядеть простолюдинкой в профессорском доме. Их квартира на Кирова была действительно шикарной – четыре просторные комнаты на троих, но хозяева – родители Дины – не кичились, оказались людьми радушными и очень приятными в общении.

Началась встреча очень душевно, хотя, откровенно говоря, накануне Дайнис был смущён и изрядно робел. Смущён потому, что совсем уж не ожидал никакой благодарности за само собой разумеющееся. Робел, потому что до сих пор ни разу не знакомился с родителями девушек и их со своими не знакомил – не было повода; он думал, что знакомят только с невестой, а тут само так вышло. К тому же ему казалось, что он невольно обманывает окружающих – его с родителями пригласили из благодарности, не подозревая, что для него это действительно те самые смотрины – возможность лишний раз посмотреть на Дину и постараться произвести благоприятное впечатление на её родителей. А ещё очень любопытно было увидеть её маму, ведь известно же – хочешь узнать, как будет выглядеть с возрастом твоя любимая, посмотри на её мать. Ну вот и хотелось подглядеть. Впрочем, он был уверен, что её мама очаровательна – не может же Дина когда-нибудь стать некрасивой.

Парень ни в чём не ошибся, мама Дины выглядела милой и ухоженной женщиной – высокой и статной, с тонкими, аристократическими чертами лица, царское имя Регина ей необычайно подходило. Она встретила их радушно и спасла Дайниса от своего мужа, который, обменявшись крепким рукопожатием с парнем и Кристапсом, церемонно поцеловал руку Анне и увлёк было молодого человека в гостиную – рассмотреть героя.

– Дорогой, не будь эгоистом, не присваивай себе нашего общего гостя, – проворковала Регина, внимательно посмотрев на мужа через модные очки на элегантной золотой цепочке.

Похоже, этот взгляд жены профессор знал хорошо, так что едва она распахнула обе створки старинной двери, ведущей в гостиную, и жестом пригласила всех присутствующих пройти, муж тотчас поспешил к ней. Дина наблюдала эту сценку с чёртиками ехидства в уголках глаз, а Дайнис, как виновник торжества, был готов провалиться под затейливый штучный паркет. Очень кстати в этот момент прозвучало:

– Ну что же, милые гости, прошу пожаловать к нашему скромному столу. – Величественная хозяйка дома небрежно указала на роскошный старинный стол, когтистыми лапами красного дерева упиравшийся в пол. – Дайнис, дружочек, не соблаговолите ли сесть рядом со мной? Поухаживаете за пожилой дамой, мой супруг бывает так рассеян, что подчас забывает уделять мне внимание.

Застолье получилось именно таким, как представлял себе Дайнис обед в профессорской семье: сперва канапе, маленькие корзиночки с вкусными салатиками, и такие же миниатюрные пирожки на один укус, а вскоре стол оседлала красивая широкая супница, и в тарелки перетёк янтарный куриный бульон, ароматнейший и прозрачный. После первого был объявлен небольшой технический перерыв, хозяйка дома поспешила на кухню «проведать птичку», Анна вызвалась ей помочь, а мужчины расположились на просторном балконе с видом на парк и устроили неспешный перекур. Из-за балконной двери парень наблюдал, как его отец, недавно ещё деревенский житель, солидно достаёт из внутреннего кармана роскошную пачку сигарет, бордовую с золотыми буквами Dunhill – Дайнис и не видел таких раньше, а вместо привычных спичек с несущимся через барьер конём – зажигалку, тоже очень красивую и, наверное, дорогую.

«Подготовился», – подумал парень, но времени разглядывать папины обновки не было – Дина церемонно взяла его под руку и предложила попить фанты в родительском кабинете. Фанту Дайнис любил, Дина ему нравилась, так что уговаривать особенно не пришлось, и вскоре они сидели на удобных кожаных креслах, а хрустальные стаканы на разделявшем их ломберном столике рыжились холодной газировкой. Обстановка располагала к интеллигентному общению – всю длиннющую противоположную стену занимал книжный шкаф. «Стена в длину метров пять», – подумал парень, вслух же вежливо поинтересовался высотой потолков, которые сообщались со стенами красивой лепниной. «Три девяносто пять!» – охотно отозвалась девушка. Ей явно нравилась их квартира, и, что куда важнее, это место она совершенно очевидно ощущала как дом.

У Дайниса засосало под ложечкой – то ли переел, то ли детством заскребло – пытался вспомнить, где и когда в последний раз чувствовал себя дома и гордился ли когда-нибудь своим жилищем и семьёй. Последняя мысль его так нахмурила, что это не укрылось от Дины, и та спросила, что его заботит. Отвечать правду было стыдно, и парень отшутился:

– Считаю!

– Что именно?

– Вот потолки у вас три девяносто пять, а стена эта метров пять примерно, так?

– Допустим.

– Ну вот я пытаюсь их перемножить.

– Зачем?

– Надо мне!

– Ладно, если так уж надо, считай, что амнистия тебе вышла – эта стена пять метров и пять сантиметров. Теперь проще.

– Точно знаешь?

– Точнее не бывает, я же будущий архитектор. Перепланировки, интерьерные всякие штуки и прочее в этом духе сделала уже всем своим родным, подругам и друзьям родителей. Мне даже в гости ходить неловко – держу себя в руках сколько могу, а потом всё равно вырывается: «А не хотите этот эркер обыграть карнизом вот так?» или «О, это окно у вас на брандмауэр выходит, давайте…».

– Мадемуазель, что вы знаете про неловко? – прервал её Дайнис. – Вот я сейчас сижу в одной комнате, наверное, с самой красивой девушкой Риги, которая, по официальной версии её родителей, чуть ли не чудесным спасением мне обязана, а на уме ни одной левой мысли. А всё почему?

– Почему? – подыгрывая ему тем же в шутку серьёзным тоном спросила Дина.

– Потому что на нас пялятся двадцать квадратных метров книг, многие из которых старше наших прабабок-прадедов. Впрочем, пра своих я не застал. Ну да я и двадцать метров книг раньше у людей дома не видел. В библиотеках – да, а так – нет.

– А бабушек-дедушек? – тихо уточнила Дина.

– Что бабушек-дедушек? – удивился Дайнис.

– Застал?

– Да, с ними мне повезло, они у меня классные очень. Деды вообще мировые были, но умерли уже. А бабушки разные совсем, но каждая по-своему хорошая. Одна абсолютно простая, деревенская, но добрая очень была и так деда любила… Знаешь, если когда-нибудь у меня будет семья, я такой же любви хочу. Всю жизнь вместе, а потом, когда дед умер, мы хотели бабушку в город забрать, мол, тяжело уже на земле жить, а она ни в какую: при деде, говорит, буду. И всё повторяла: «Какой у меня муж был, какой муж!..»

– Так и не переехала?

– Какой там, кто б её от могилы оттащил?! Смерти она не боялась, а ждала, чтобы к деду поскорее отправиться. Так что из всего бабо-дедового комплекта у меня одна бабуля осталась. Она совсем другая – образованная, у них вся семья такая была – французские школы, немецкие гимназии, языки, этикет. Недалеко здесь живёт, и, знаешь, мне почему-то очень хочется вас познакомить.

– Пф-ф, «почему-то»!.. Сам же сказал, что я самая красивая девушка в Риге, – отшутилась Дина, пытаясь вырулить диалог из того минорного угла, в который сама же его и загнала. Дайнис же решил использовать этот случай по полной:

– Так-то так, мадемуазель, но как-то не заведено у меня было девушек с бабушкой знакомить. С родителями – и то не всегда, а с бабулей – так и никогда.

– Да, меня, знаешь ли, с бабушками тоже пока ни разу не знакомили. Правда, с родителями – всегда, как-то в нашей среде это принято. Но… – Дина запнулась и вцепилась в спасительный бокал.

– Что?

– Я, наверное, соглашусь познакомиться с твоей бабушкой. Моих уже нет, одна в войну погибла, а вторая – несколько лет назад умерла. Мы с ней близки были очень, даже ближе, чем с мамой, я скучаю по ней. Меня же поход к твоей бабушке ни к чему не обязывает, правда? Ты же можешь меня представить просто как знакомую, приятельницу…

– Ага, как старую сестру, в конце концов. То-то бабуля удивится такому пополнению в семействе!

Дина неожиданно захохотала, прыснув фантой на столик, захохотала громко и заливисто, и вот тут Дайнису нестерпимо захотелось её коснуться. Например, чтобы проверить, настоящие ли это веснушки, ну не бывает же зимой веснушек. Или выпутать из её увесистых кудрей пропавшего в них солнечного зайчика. Хотя, судя по объёму и каштановой рыжести этих кудрей, заблудиться там мог целый настоящий заяц, а то и вовсе сам солнечный шар. Он почувствовал, что, когда Дина отхохочется, возникнет неловкая пауза, и на опережение подскочил со своего кресла к книжному шкафу.

Книги на полках были очень разные. Нижние ряды – профессиональная литература: экономика, архитектура, медицина, и всё это на разных языках, издания разного возраста. Средние ряды – философия и художественная литература, некоторые книги старинные, очень редкие, некоторые обычные, как в каждой советской семье. На латышском – примерно половина, остальные – на русском, немецком, латыни, английском и французском.

Ближе к потолку, на тех полках, до которых добраться можно было только с помощью приставной деревянной лесенки, что стояла тут же, располагались всякие декоративные штучки. Какая-то немыслимой величины затейливая кружка, длинный изогнутый рог с серебряной каймой, подсвечник и прочая дребедень. Дайнис почувствовал себя неуютно – обстановка явно предполагала обсуждение литературы, а он большую часть этих книг впервые видел, про какие-то слышал, но не читал, а обсуждать книги из школьной программы тут явно было бы неуместно. Спас подсвечник. Высокий, красивый, деревянный, с затейливой резьбой, ведущей к гнёздам для свечек.

– Какой интересный! У моей деревенской бабули тоже был любимый подсвечник. Его потом дядя забрал, они каждое воскресенье перед Рождеством зажигают. Только на их подсвечнике четыре свечки лесенкой идут, а на вашем – семь и ровно в ряд, – быстро заговорил он, наконец-то нащупав почву для беседы и, чтоб занять время, пока не позвали ко второму, продолжил: – А у второй моей бабули похожий на ваш есть, с семью свечками в ряд, только подсвечник поменьше вашего и серебряный. Старинный, чёрный от времени, бабушка его иногда зубным порошком протирает, только тогда и становится видно, что он серебряный.

– А как твою бабушку зовут? – спросила Дина, пристально посмотрев на парня так, что тот привычно опустил плечи.

– Серафима, – удивлённо ответил он. – А что?

– Хм, странно.

– Что странного? Ну да, имя русское, даже не знаю откуда. Но так-то она нормальная, наша, латышка, – заспешил реабилитироваться Дайнис.

– Нормальная… Наша… Латышка… – со злой усмешкой повторила Дина. Она резко встала со своего кресла и теперь возвышалась над сгорбившимся Дайнисом. – Ну да, а подсвечник-то, наверное, трофеем достался. Где, говоришь, твой дедушка воевал?

– Нигде не воевал.

– А в войну где был? – тоном следователя продолжила девушка.

Дайнису некстати вспомнился фильм про войну, там немец, допрашивая партизана, светил ему лампой в глаза.

– На хуторе своём, ну то есть у своих родителей. Или нет, в Риге, наверное, работал, а на хутор по выходным приезжал. Кажется, так. Хотя я не очень в это вникал. А что тебя так разозлило?

– У меня для тебя плохая новость, – чуть ли не по слогам отчеканила Дина. – Не пойду я знакомиться с твоей бабушкой, да и у нас с тобой, скорее всего, дружбы не получится. Видишь ли, этот наш подсвечник – не совсем адвент. Точнее – совсем не адвент. Это – менора. Знаешь такое слово?

– Н-нет…

– Ну да, откуда тебе. Нормальному, нашему, латышу, – язвительно чеканя каждое слово процитировала Дина.

– Да что я такого сказал, не понимаю? – затравленно проблеял Дайнис, совсем потерявшись в кресле. – Да, я патриот Латвии, и что? Ты же тоже латышка, в чём проблема-то?

Дина заходила вдоль стенки с книгами, примиряя шагами экономику с психологией, а римское право с фольклором северных народов. Остановившись прямо напротив парня, взбешённо-спокойно сказала ему сверху вниз:

– Ну не совсем я латышка. Да, мой родной язык – латышский, я родилась в Латвии, как одиннадцать предыдущих поколений моих предков, более того, мой папа христианин, его отец ещё в тридцатые годы крестился и женился на латышке. Хм, не спасло это деда, всё равно в Румбульском лесу лежит. Зато папа благодаря своей латышской маме выжил.

Дайнис аж вскочил:

– Твой дед был партизаном, да?

– Нет, с чего ты взял? – изумилась девушка.

– «Лесным братом»?

– Ты дурак, что ли, совсем, что за бред ты несёшь?! – возмутилась она.

– Извини, я не понимаю тогда. Я думал, в лесу только партизан убивали, сперва красных, советских, а потом наших, национальных, то есть «Лесных братьев».

– О-о-о, то есть со знанием истории родного края совсем плохо, да? Садись, два! – сказав это пренебрежительно резко, Дина указала ему на стул. – Ручки на коленки, сиди и слушай!

Это было настолько оскорбительно, что в глубине души Дайнису захотелось выйти и из этого кабинета, и из этого дома, громко хлопнув дверью. Если бы хватило сил это сделать, он наверняка бы собой гордился, смог же накануне огрызнуться в ответ отцу. Однако привычное чувство вины непонятно за что прочно пригвоздило парня к стулу.

Дина села в своё кресло и, глядя ему прямо в глаза, начала говорить. Она говорила долго и эмоционально. В середине этого монолога в кабинет заглянула её мама, пригласила к столу, но наткнулась на такой колючий взгляд дочери, что посчитала за благо ретироваться. В уши Дайниса в тот момент тёплой радостной птичкой залетело было обращённое к ним приглашающее слово «дети». Только едва за профессоршей закрылась дверь, эта птичка растерзалась на пух и перья Дининого повествования, и уже в таком виде была продана за пятнадцать латов домовитым хозяюшкам, утром после обеих «акций»[12] скупавшим у ворот гетто ещё тёплые и очень добротные еврейские перины с подушками.

То, что рассказывала девушка, было дико и невероятно – оно стучало колёсами скотных вагонов, депортировавших невинных людей в прекрасное советское далёко на перевоспитание в июне сорок первого, пару недель спустя подкрадывалось из-за угла пьяной латышской компанией и вваливалось в дома во время нескольких дней безвластия, когда советские уже ушли, а немцы ещё не вошли, оно гнало куда-то, обкрадывало, издевалось, бесчестило, а потом заливало свинцом очередей.

Из всего этого хоть сколько-то знакомым Дайнису термином была «депортация» – об этом и в школе рассказывали, и отец слюной брызгал. Только парень считал, что эта вопиющая несправедливость творилась исключительно с латышами, а выходило, что не только и, более того, жи… евреев в процентном отношении депортировали даже больше, чем остальных.

А всё прочее, что происходило во время войны, вообще не укладывалось в голове. Получается, что у евреев была своя война, отдельная. То есть даже не война, потому что на войне ты можешь биться с оружием в руках, а тут просто резня какая-то. Более того, выходило, что и с цыганами так же, но цыгане интересовали Дину явно существенно меньше и упомянула она их вскользь, мол, и их тоже. Свалившейся информации оказалось слишком много, и парень попытался хоть как-то утрамбовать её в сознании.

– То есть получается, что твой отец – еврей? Нет, ты не подумай, я нормально ко всем отношусь, и к русским, и к… ну… – Дайнис некстати запнулся.

– Вот уж спасибо! – Дина привстала и картинно поклонилась, потом резко плюхнулась обратно в кресло и не менее резко продолжила: – Спасибо тебе, как представителю титульной нации, что ты не против, чтобы мы были евреями. Да, мой папа – еврей, хоть и по отцу, которого он почти не помнит. Но есть новость похуже: моя мама – чистокровная еврейка.

– А так и не скажешь… – удивлённо и почти комплиментарно отреагировал парень.

– На человека похожа, да? – издевательски продолжила Дина. – Ни рогов, ни копыт, на человеческом языке говорит и на ещё четырёх, кстати. Ты уж извини. И да, из всего вышесказанного следует что?

– Что?

– Что и я еврейка. Самая что ни на есть настоящая латышская еврейка.

Дайнису захотелось сказать что-то примирительное, типа «ну бывает», к счастью, не успел, потому что, не сбавляя темпа, Дина продолжила:

– А ещё это значит, что твои родственники убивали моих!

Дайнис ошарашенно вытаращился на неё. Странная логика.

– Ну почему же? Ты что, хочешь сказать, что все латыши убивали… евреев?!

– Нет, конечно, были отвернувшиеся, были те, которые и правда не знали, были и праведники, которые спасали. Их было мало, но это нормально, никто не обязан быть героем. Может, но не обязан, поэтому их и считают праведниками.

Дина на какое-то время замолчала, прикидывая, стоит ли говорить всё, что она считает нужным. Прямота боролась с долгом гостеприимства недолго, и глядя на парня она мстительно заметила:

– Только у праведников потом в домах не оставалось еврейского добра, например, наших подсвечников. Такие трофеи обычно доставались убийцам. В лучшем случае – мародерам. Ну что, у тебя нет какой-нибудь миленькой истории, как в доме твоей бабушке появился серебряный еврейский подсвечник? Расскажи уж, не стесняйся.

Дайнис действительно смутился. Теперь это была не какая-то абстрактная вина, непонятно за что, уже испытанная им в этом кресле. Это было конкретное обвинение, причём не ему даже, а всей семье, всему роду. Он попытался вспомнить то, что знал об этом злосчастном подсвечнике, который оказался не адвентом, а какой-то непонятной и изобличающей хренью. Для того чтобы потянуть время, налил себе ещё фанты, взглядом спросил девушку, плеснуть ли ей, но та пренебрежительно махнула рукой, мол, мели дальше.

– Это давно было, на хуторе моих прабабушки и прадедушки, родителей моего деда, мужа бабушки Серафимы, – начал оправдательную речь Дайнис, понимая, что постановление суд уже вынес и это скорее последнее слово. – Уже когда старики умерли, на родительский хутор решил перебраться брат деда с семьёй, ну прибираться там стали, мы всей роднёй приехали помогать. На чердаке клад нашли – серебряные пятилатовики, ассигнации какие-то, никому уже не нужные, и разное по мелочи, в том числе и подсвечник этот. Мама и тётя сразу его узнали, хотя никогда до этого не видели. Им их мама, бабушка моя, рассказывала про него и описывала. Книгу какую-то старую непонятную показывала у себя дома, книгу ту я сам видел, она и мне показывала, а про подсвечник, какой-то стакан и ещё какую-то дребедень только рассказывала, описывала, говорила, что на хуторе у свекрови своей Скайдрите оставила, когда там жила. Очень, говорила, красивые вещи. И дорогие ей – немногое, что осталось в память о родителях.

Рассказывая, Дайнис не сводил глаз с оранжевых пузырьков в стакане, смотреть на Дину было страшновато. И так не сбиться бы.

– А почему это она такие дорогие вещи свекрови оставила? – голосом всё того же следователя из фильма спросила Дина. – Книгу же дома держала!

– Ну вроде как свекровь со свёкром не разрешили ей взять, когда она уезжала, – выпалил парень и резко глотнул фанту.

– Присвоили? – контрольным добила следовательница, и Дайнис поперхнулся. Сдерживая кашель, он прохрипел:

– Нет, что ты! – и раскашлялся. Гостеприимная хозяйка даже не приподнялась предложить салфетку или похлопать по спине.

«Какого чёрта? – возмутился парень про себя. – Я что, ей должен? Почему я оправдываюсь? Вот сейчас про бабулю объясню и пойду отсюда на фиг, родители пусть там сами любезничают».

– Послушай, бабуля всегда говорила, что у неё была золотая свекровь. И вообще, что она им, Скайдрите и её мужу, жизнью обязана.

– Так почему не отдали? – не унималась Дина, хотя уже понимала, что этот разговор пора заканчивать.

– Я не помню точно, вроде как опасно было. А почему – не знаю. Я же вообще думал, что это адвент. А в советское время всё религиозное прятать надо было, особенно в городе. В деревне-то проще было, если ближайшие соседи не донесут. Я помню, что и когда тот клад нашли, мама с тётей Элиной чуть не поссорились. Мама твердила, что надо маме, то есть бабуле Симе моей отвезти, а тётя – что нельзя родителей подставлять, что это бомба замедленного действия, и надо оставить всё это барахло там же, на чердаке, а то и вообще в озере утопить. Но это не точно, я маленький был, не помню. Слу, а давай мою маму спросим, вон же она, в соседней комнате!

– Ой, мама же, боже, как неудобно! – всполошилась Дина, довольная моментом выбраться из этой нелепой ситуации. – Она сто лет назад к столу нас звала, там гусь стынет… Нет, мы иначе поступим. Сейчас выйдем к родителям как ни в чём не бывало и ни о чём таком говорить не будем. Но! Меня эта история заинтриговала, и, если приглашение к твоей бабушке ещё в силе, я им, пожалуй, воспользуюсь.

У Дайниса прямо отлегло от сердца: если он и не реабилитирован полностью, то явно освобождён от подозрений хотя бы на время следственных действий, с коими решил не откладывать – скорее бы со всей этой ерундой разобраться и общаться с Диной нормально. Из-под спавшего жаркого румянца под озёрной зеленью глаз опять вылезли веснушки, и ему вдруг отчаянно захотелось запустить руку в пышную копну рыжих волос, притянуть к себе эту буйную голову, прижать к груди и, вдыхая её запах, целовать в макушку.