«Реальный социализм» в Восточной Европе исчез быстро, для многих жителей социалистических стран – почти мгновенно, с катастрофической скоростью. Что пришло вместо него? Официально «введенный» капитализм предложил в качестве идеологических альтернатив национализм, «европеизм», религиозное возрождение. В разных странах они образовали разные сочетания, легли в основу разных политических программ. Общим «фоном» культурных и идеологических изменений стала память о советском (социалистическом) обществе. Эта память может быть мощным двигателем социального самоопределения вплоть до сегодняшнего времени, может выражаться в своеобразной индустрии «советского», которую так любили приезжавшие из стран «обычного капитализма» исследователи[63]. Она долго эмоционально подпитывала коммунистические или антикоммунистические движения и партии. Часто эту память называют «ностальгией». В России без нее была невозможно так эксплуатировать образы всего «советского» на пользу государственной идеологии.
Опыт, к которому долго возвращала эта «ностальгия» – это опыт «морального разорения» (moral dispossession). Так антрополог Крис Ханн назвал переживание многими жителями Восточной Европы обвального крушения социализма и его замещения капитализмом в конце ХХ века. Ниже пойдет речь о его статье, опубликованной в 2011 году в журнале «Indisciplines».
Какие ценности она раскрывает?
Кто при советской власти, по-видимому, не был явным сторонником борьбы за торжество социалистических ценностей, те могут postfactum полагать советский режим более качественным, ценностно-ориентированным моральным порядком, чем пришедший ему на смену. И это не сентиментальные люди. Они вполне адекватно представляют себе дистанцию между социалистической повседневностью и ценностями, которые декларировала социалистическое государство. Так и в постсоветской России можно было наблюдать людей, вполне «устроенных» в постсоветском капиталистическом обществе, скептически относящихся к социализму, коммунизму и любым массовым идеологиям вообще. Но к своей жизни в советское время они вовсе не относятся как к потерянному времени или к «ненастоящей» жизни. В целом «ностальгия» кажется слишком грубым, поверхностным понятием. Слишком сентиментальным, поэтому политически слишком скомпрометированным. «Моральное разорение» точнее характеризует это сожаление об утраченном моральном порядке. Это эффект сравнения с «новым порядком», пришедшим – точнее, принудительно введенным – позже.
Ханн начинает статью с обращения к наследию Карла Поланьи. В книге «Великая трансформация» (1944) тот рассматривает становление «общества Рынка» (современного капиталистического общества) как единый процесс экономической, политической и культурной трансформации в направлении учреждения исторического нового типа общественных отношений – рыночного общества. Его возникновение стало уникальным событием в мировой истории. «Рыночный человек» – это особый, по-настоящему «новый» человек.
«Великая трансформация» устанавливает новый «моральный порядок». Карл Поланьи очень критичен по отношению к либерализму как идеологии идущих рука об руку национального государства и рационального капитализма. Для Поланьи критика капитализма – это в первую очередь критика этого нового морального порядка. На него повлияли, пишет Ханн, и опыт жизни в «красной Вене» 1920-х годов, и то, как Великая депрессия 1930-х годов воздействовала на британских рабочих, и особенно – катаклизм 1914 года. «Подъем «рыночного общества» в течение всего девятнадцатого века, особенно в Британии, ответственен за трагедии первой половины двадцатого века» (p. 14). Этот подъем стал возможен благодаря отказу от традиционного «докапиталистического» соотношения экономики и общества, – от «старого морального порядка. «Общественное» оказалось подчинено экономике, а та полностью подчинилась рынку. И тогда «рыночный человек» был осмыслен как воплощение человеческой природы – как будто мировая экономика тысячи лет развивалась в сторону рынка. Моральный порядок рыночного капитализма утверждает жизненный мир рыночного человека. Поланьи видит в его появлении глобальную антропологическую и моральную революцией, но «медленную»: скорость изменений не была достаточно велика, чтобы мир принципиально изменился на протяжении жизни одного поколения, и это было бы замечено. У тех, кто переживает быстрое становление нового морального порядка за счет принудительной «отмены» некоторой целостной ценностной этической системы, возникает ощущение опустошения. Его Ханн и называет «моральной экспроприацией» или «моральным разорением».
В стране классического капитализма, Великобритании, его становление происходило все-таки сравнительно постепенно – больше столетия. Приводя примеры разрушительного действия капитализма в «Капитале», Карл Маркс брал их прямо из британских газет. Ханн обращает внимание на два ключевых для Поланьи аспекта «великой трансформации»: скорость изменения морального порядка и вектор этого изменения. В обществе рынка распространяется тип предприимчивого человека, инструментально относящегося и к ценностям, и к «традиционным» моральным устоям, не отвергающего их, но склонного использовать ради выгоды хоть «устои», хоть что угодно еще. Критика «аморализма» поднимающегося класса капиталистов-предпринимателей была вполне себе жанром публицистики и философии сто пятьдесят лет назад. Многим этот жанр известен опять-таки по 1-му тому «Капитала» Карла Маркса. Однако, пишет Ханн, «в отличие от Поланьи, я полагаю, что процесс моральных и институциональных изменений в Англии был невероятно постепенным – вплоть до 2011» (р. 30). Настоящим его результатом стало торжество отнюдь не морального индивидуализма в духе Адама Смита, но нахального консюмеризма. Этот капитализм был не в состоянии предложить себя в качестве платформы для нового и достойного морального порядка. Поэтому в Восточной Европе произошел моральный разрыв.
Это «первичное», сравнительно медленное становление рыночного общества, критически описанное Карлом Поланьи, Ханн сравнивает с его «вторичным» установлением в бывших социалистических странах. Моральный порядок рыночного капитализма был установлен здесь на месте и вместо морального порядка «реального социализма». Моральное разорение произошло потому, что замена оказалась далеко не равноценной.
И здесь Ханн начинает обсуждать выводы для антропологии морали из изучения постсоциализма. Какой моральный порядок пришел на смену «реальному социализму» согласно «низовому» восприятию, – а не как себе это представляли идеологи нового капитализма на «командных высотах»?
Они не предложили ничего равноценного социализму по сложности предполагаемого отношения к человеку и проработке ценностей. Как будто освобожденный «естественный» рыночный человек уже не нуждается в них для экономической самореализации. Рыночному человеку не нужно иной самореализации, кроме экономической. Тогда свобода – это все, что ему требуется.
Однако жители стран позднего реального социализма уже пользовались определенными предпринимательскими возможностями и отдавали себе отчет в возможностях личной экономической деятельности. Ханн приводит примеры из жизни венгерской деревни, где он вел полевые исследования. Некоторые из тех, кто фактически уже превратился в успешного предпринимателя при социализме, оказались эффективны и новых условиях открытого рынка. Они были уже не «спекулянтами». Однако, беседуя с одним из них, Ханн обнаруживает, что «экономическое общество позднего социализма было заведомо более человечным в том смысле, в каком таковым не является современное рыночное общество с его постоянной работой локтями. Теперь преобладает недоверие, возможности деревенской молодежи сократились, высокий уровень безработицы – настоящая трагедия» (р. 28).
Дело в том, что экономика позднего социализма была моральной. Жители стран позднего «реального социализма» понимали, что правящие режимы не стремятся к утверждению провозглашаемых официальной идеологией ценностей справедливости и равенства. Однако эти ценности выступали неким фоном коллективной идентичности жителей. В этом обеспечении смысла коллективности проявлялась их действенность. Парадоксальным образом, социализм предлагал некий общий конечный смысл совместной жизни и делал возможным моральное поведение. Поэтому те, кто неожиданно и мгновенно (в историческом времени) оказался «предоставлен сам себе», чувствуют моральную потерю. Может быть, слово «разорение» слишком драматизирует этот разрыв, но для многих он стал по-настоящему мучительным. Это переживание не находится в прямой зависимости от уровня их современного экономического благосостояния.
Примерно в то же время философ Славой Жижек писал, что ««либеральные» субъекты в известном смысле наименее свободны: они изменяют мнение о себе самих, принимая то, что навязывается им как порождение их «природы», – они даже перестают сознавать, что подчиняются. Возьмем, например, ситуацию в странах Восточной Европы в начале 1990-х, когда пресеклось существование «реального социализма». Вдруг люди оказались в ситуации «свободы политического выбора» – однако действительно ли их в тот момент спросили о том, в каком государстве они хотели бы жить[64].
И теперь можно вернуться к понятию «ностальгия». Для тех, кто пережил моральное разорение, сожаление об утраченном прошлом, – это не просто теплое воспоминание о времени, когда «власть заботилась» и т. д., – то есть когда другие обеспечивали жизненный мир, позволяя пользоваться такой «сделанной» жизнью и, как мы теперь об этом судим, платить за это несвободой. Советский режим предполагал сосуществование с несправедливостью, фактическим имущественным неравенством и неизбежной экспроприацией продуктов труда. Несправедливость и экспроприация «вписаны» в моральный порядок социализма. Кроме того, идеология закрытого социалистического общества предполагает неизбежное самообучение двоемыслию (для менее охваченных политическим контролем сельских жителей – респондентов Ханна, – по крайней мере, обучение навыкам демонстрации «правильного» мышления в некоторых случаях).
Об этих обстоятельствах обыденной жизни трудно сожалеть. Но не о них и не «о старом добром быте» идет речь. По-видимому, чувство «морального разорения» относится к некому ценному и значимому чувству моральной общности и действительности конечной цели совместной жизнедеятельности. Оно формировалось в результате «обобществления» когда-то элитарной идеологии, навязанной людям, фактически еще только «выходящим» из традиционного общества. Пресловутое «двоемыслие» можно понимать как рациональное осознание дистанции между провозглашаемыми целями и конкретными обстоятельствами конкретной жизни.
Алексей Юрчак описывает ленинградских комсомольских работников начала 1980-х годов:
По сравнению с большинством их сверстников некоторые члены комитета были безусловными идеалистами… Неудивительно, что комсомольская работа, которую эти люди вели, была полна парадоксов. Они относились к этой работе и крайне серьезно, и крайне цинично. Как такое возможно? Дело в том, что часть комсомольских обязанностей, которые вменялись этому комитету, они воспринимали как важную работу «со смыслом» (их термин), а другую – как «чистую проформу» и «работу для галочки»…. Некоторые политические задачи советской системы воспринимались такими людьми как вполне важные и положительные… Но при этом они также прекрасно понимали, что для выполнения этих задач им требуется участвовать в большом количестве формальных… и бессмысленных действий[65].
«Моральное разорение» – это переживание исчезновения этого другого «со смыслом», на фоне которого можно было заниматься повседневными делами. В особенности теми, что, по видимости, противоречили публично заявляемым ценностям «социалистического образа жизни». Именно это противоречие оказывается лишь видимым, поскольку в конечном итоге перед общими гуманными ценностями все равны. Иначе говоря, моральный порядок социализма постфактум воспринимался теперь как существенное условие более сложного и «гуманного», т. е. приличествующего человеку, более достойного образа жизни и стиля поведения, чем «естественное» существование экономического человека. Сам этот осознанный разрыв сущего и должного (со всей его «идеологической псевдоформностью») делает возможным моральное поведение.
И неудивительно, что исчезновение морального порядка вместе с «реальным» (в Восточной Европе или «развитым» (в СССР) социализмом сделало возможным возрождение «традиционной» религии и развитие правого национализма. И то и другое – «органические» универсалистские системы, они претендуют на охват всего жизненного мира человека и поэтому позволяют «разоренным» восстановить этот разрыв актуально сущего и потенциально возможного.
Этот моральный фактор не брали в расчет создатели постсоветского «рыночного общества». Много лет спустя чувство «разорения» оставалось слишком болезненным для многих и многих.