1. «Десталинизация» – ряд процессов в российском обществе, направленных на преодоление некоторых из его исторически сложившихся институциональных и культурных особенностей.

Эти особенности наиболее явно проявили себя в период сталинизма. Поэтому имя Сталина стало их символом. Наследие сталинизма до сих пор остается в России проблемой, потому что требуется самоопределение по отношению к неосталинизму.

2. «Десталинизация» – негативное понятие.

Оно обозначает процесс освобождения российского общества. Но зачем необходима десталинизация? Это остается неясным.

Десталинизация (пере)создает другие общественные отношения. Однако понятия, способного обозначить эту позитивную перспективу, пока не существует. В силу исторических обстоятельств именно понятие «десталинизация» стало в России обозначением процесса культурной и институциональной модернизации. В других странах и других обществах иные имена и отсылки к иным историческим событиям становятся таким обозначением.

3. Десталинизация – незавершенный процесс.

Ряд процессов общественного самоосвобождения в современной России восходит к десталинизации еще советского времени. «Скрытая» десталинизация началась еще до смерти Сталина и проходила в несколько этапов.

Михаил Гефтер писал о «спонтанной десталинизации» во время Великой Отечественной войны, когда получившие на поле боя решающий опыт экзистенциального освобождения и независимости (суверенности) переносили его в послевоенную повседневную жизнь, сохраняли его в стремлении к внутренней свободе. Да и торжествовал ли «сталинизм» когда-либо полную победу? Опыт десталинизации – тоже важная часть советского наследия. Это часть мировой истории освобождения. Впрочем, теперь уже стоит говорить о «неосталинизме» – и, соответственно, о «неодесталинизации».

4. Целесообразно различать «общественную» и «государственную» десталинизацию.

И ту и другую осуществляют разные субъекты, имеющие разный объем компетенций, возможности влиять, в разной мере присутствующие в публичном пространстве. Однако в большом масштабе десталинизация – это бессубъектный процесс. Так получилось, что общеисторические процессы освобождения отражались и отражаются в культуре и политике российского общества именно в форме десталинизации.

Десталинизация должна быть государственным интересом постольку, поскольку государство заинтересовано в модернизации. И наоборот, если модернизация воспринимается как угроза, какая-то форма «неосталинизма» является как альтрантива ей.

Что же касается общества, те, кто вызывается быть ее субъектами, часто имеют для этого моральные причины: сострадание, возмущение, долг памяти. Стратегические интересы государства и моральные требования общества именно в «десталинизации» могут сходиться (даже до совпадения).

5. В процессе десталинизации различимы несколько уровней:

а) «десталинизация памяти» – возвращение памяти о жертвах, признание достоинства героев, признание вины преступников;

б) символическая десталинизация – устранение сталинистской символики из публичной жизни, которое делает ее возвращение невозможным как часть государственной и общественной исторической политики;

в) институциональная десталинизация – преобразование унаследованных от сталинизма принципов устройства государственных, экономических и прочих институтов;

г) моральная десталинизация – преодоление «сталинистского» сознания.

Именно эта последняя может «завершить» негативную историю сталинизма, позволив обществу медленно выйти из затянувшегося состояния, названного историком и публицистом Михаилом Гефтером «Сталин умер вчера».

6. Институциональный «сталинизм» жестко связывает компетенции с административным статусом. Он узнается по подчеркнутому и рутинному отрицанию ценности отдельного усилия, индивидуального времени и т. д.

Институциональная десталинизация возможна там и тогда, где и когда люди перестают быть второстепенным ресурсом преобразовательных проектов, государственная власть более не может заместить силы «горизонтальных» связей между людьми и их группами и возможны публичные солидарные действия.

7. Десталинизация, начатая Хрущевым и поддержанная его окружением именно как «преодоление культа личности и его последствий», состоялась еще в советское время.

В российском обществе существует более или менее широкий консенсус относительно репрессий 1920–1940 годов как трагического и в целом неблагоприятного для развития страны явления. «1937 год» стал своеобразной популярной «точкой отсчета» трагического в истории отношений общества и государства.

Однако, хотя такой консенсус и сложился, ни он, ни даже негативная моральная оценка репрессий не означает – и не предполагает – их правовой оценки. Не означает она и того, что российское общество выработало эффективные методы самозащиты от повторения подобных репрессий. Следует заметить, что признание факта репрессий не предполагает ни знаний о них, ни уважения к жертвам.

8. Современная «экономика знаний» делает «неосталинистскую» институциональную культуру нежизнеспособной.

Их существование иррационально для капитализма и, следовательно, обеспечивается какими-то иными, внеэкономическими факторами. В современной России «за» ними стоит особая, некапиталистическая рациональность. Поэтому их сохранение и самовоспроизводство заслуживают особого исследовательского внимания: это не только экономическая, но и эпистемологическая проблема.

9. В современной России имя «Сталин» – это знак.

Он может эффективно использоваться для создания аффективных сообществ внутри страны. Именно поэтому те, кто мог бы пресекать новый публичный сталинизм, попустительствуют ему. Это имя обозначает исторический период, когда советское общество формировалось с помощью избыточного насилия.

Поэтому дискуссия вокруг «сталинизма» как исторического периода не обязательно должна быть сопряжена с обсуждением личности и исторической роли самого И. В.Сталина. Фактически она уже ушла от него очень далеко.

Более того, в течение десятилетий проблему десталинизации сводили (редуцировали) к «преодолению культа личности и его последствий». При этом в стороне оставались самые проблематичные «компоненты» наследия: институциональная культура и моральные оценки. Такую редукцию успешно проделала послесталинская бюрократия позднего СССР.

Люди, идущие под флагами с портретом Сталина, необязательно имеют «сталинистские» (или вообще какие-либо) убеждения. И наоборот, те, кто считает «сталинистское» общество своей утопией, далеко не всегда публично выражают это убеждение. Современный «сталинизм» – это не идеология, а бессодержательная совокупность знаков. Образуемый ею узнаваемый эстетический стиль может успешно присваивать любой популизм.

10. В дискуссиях о сталинизме очень трудно уйти от оппозиции обвинения/прославления.

Таковы привычные, подручные «массовые» способы обсуждать травматические события прошлого. Возможен также объективирующий язык отстраненной профессиональной истории. Однако исторические описания «на входе» в общественные дискуссии «морализируются» преимущественно в этих двух регистрах.

Это дискурсивный вызов, в ответ на который в России формируется моральная философия.

11. При обсуждении места сталинизма в истории российского общества, возникает проблема: что избрать и предпочесть при исторической оценке этого периода?

На что обращать внимание: на «великие достижения» или на насилие, лежавшее в основе этих достижений, – не имеет и простого решения. Этот выбор является результатом сложного соотношения этических и эстетических предпочтений, мотивов и обязательств каждого человека.

Но если смотреть «со стороны» тех, кто был тогда убит, самоопределение оказывается, напротив, не более простым, но вполне ясным. Настолько ясным, что сама постановка проблемы «достижения или жертвы» кажется уже невозможной. Как оказаться «на стороне» тех, кто был тогда убит? Вовсе не бессмысленная проблема для христиан России.

12. Десталинизация возвращает историю как пространство продолжающихся моральных и этических выборов, как бесконечное самоопределение между непрерывно меняющимися сторонами.

Она возвращает истории изменчивость, а тем, кто живет в истории, – свободу. Все может быть другим, каждый выбор – это выбор. Нет «исторической необходимости», нет и «жертв истории», за каждой жертвой стоит решение и выбор какого-то человека, так что каждый может оказаться карателем или палачом.