Это было очень важно: где-то здесь (в Санкт-Петербурге, недалеко!) живет человек, завороженный нашей (всеобщей) внутренней чертовщиной, всматривается в нее, оставаясь при этом «с этой стороны», и развивает метод делания ее видимой, внятной, ощутимой. От этого не становилось легче жить с ней (сожительствовать при ней). Скорее становилось понятнее: где, как расположены эти дыры, откуда же дышит чертовщина. Есть мнение, что задача искусства – говорить о красоте, показывать лучшее, «поднимать к небу» (как говорила одна знакомая учительница, очень хорошая). Если так, Балабанов снимал некрасивое кино – есть мнение, что просто «чернуху», к тому же эстетскую, артхаусную. Хорошо, искусство и для этого тоже – показывать, что «так тоже можно», поставляя материал для особенного эстетического удовлетворения. Но Балабанов учил совершенно другому.

Я помню, как несколько лет назад, в какой-то раз посмотрев его «Войну», вдруг вздрогнул: это же про «Чечню в голове». Не напишу, что в «голове каждого из нас» (к счастью), но… почти каждого, это вот она, воображаемая война, она делает мужика мужиком, этакий интернационал хороших людей против плохих. Но «интернационал», которого в действительности нет. И внутри каждого из нас точно сидит дрянь, которая мечтает о такой именно действительности. Рвется ее воплотить[59].

Балабанов показывал (в точном смысле слова, показывал на экране – нам, плохо умеющим смотреть…), как мечты этой дряни незаметно прорастают сквозь наши глаза, кристаллизуясь в оптическое устройство, расцвечивая будто бы ясно видимый мир, а потом подменяя его.

Так в самом смешном из его фильмов «Брат-2» одинокий Герой на пути в логово главного Злодея вдруг на неуловимые несколько секунд превращается в персонажа компьютерных игр, где мы радостно мочим пестрых врагов и демонов (я играл в детстве в Doom, я его сразу узнал!). А потом рассуждает, как все помнят, что «сила в правде» (рассуждает, собственно, убийца с пистолетом в руке перед безоружным человеком).

Так в фильме «Морфий» в утонченнейшей дворянской гостиной начала ХХ века вдруг подростковым голосом звучит похабная песенка Вертинского, и на лицах родителей зритель наблюдает самозабвенный восторг, мгновенно немея от нелепости всего этого. Явно предвкушают изумительное певческое будущее барышни (да есть ли у нее какое-нибудь будущее?). Но что же это такое она поет?..

Балабанов делал двойную работу. Одновременно показывал, где, в каких общественных норах, в каких головах, в каких словах, действиях, эмоциях живет и прорывается наружу эта нечисть[60]. И при этом давал возможность понять, как мы сами эти прорывы видим и ими восхищаемся. Вот это восхищение… – оно хуже всего.

Можно было бы предположить, что чем «дальше» человек от «этого» в точном смысле слова черт-знает-чего, тем менее эстетически привлекательны для него или нее балабановские истории, и тем более они интересны как исследования. Но это просто гуманистическая иллюзия.

Владимир Емельянов в заметке о Балабанове[61] назвал эту нечисть «фашистским джинном войны», и это, конечно, верно (и именно «фашистским»). Неверно только, что, как далее он пишет, этот джинн сидел где-то в будущем и выпущен был режиссером наружу, – впущен в наше настоящее. Да он всегда здесь, он никогда отсюда – по крайней мере, с этой земли – не уходил! И оказывается, с ним тоже можно жить. Но требуется быть внимательным, чтобы мир вокруг стал сценой воплощения нечисти. Иначе можно незаметно оказаться в мире джиннов войны, наилучшим образом визуализированном в «Кочегаре», с их (увы, слишком узнаваемой из повседневного уже опыта) неспособностью говорить, но способностью перерабатывать один другого (= решать вопросы, как там говорят).

Эта осведомленность о близко стоящей чертовщине и именно о том, что она прорастает сквозь наши глаза, чего-то стоит. Любителю фильма «Брат» должно в какой-то момент стать очень неуютно внутри собственного ума. Требуется определенное усилие, чтобы увидеть: то, что кажется лучшим проявлением человеческого (красиво же!), оказывается вовсе и не человеческим или «слишком человеческим», в общем, именно фашистским джинном или бесом.

Ну хорошо. Так ясно показан мир людей, сквозь чьи мозги и голосовые связки проросла чертовщина. Вот он, совсем рядом! Как же можно теперь-это-не-увидеть? Оказывается, можно. И опять забыть, что они не только всегда здесь, но что они еще и слишком хороши собой.

Как замечательно, что Алексей Октябринович успел еще снять «Я тоже хочу». С его совершенной простотой и этой благодатью в конце, которая кому-то дается, а кому-то нет. А тем дается, кто, как в каком-то интервью сказал режиссер, «страдал много». Если подумать о всем его пути от «Счастливых дней» через «Войну» к «Кочегару» и «Я тоже хочу»… Это не просто «смена киноязыка», как пишут специалисты, – это целая жизнь, развитие зрительного мышления. Вот это жизнь! Что рядом с этим – карьерные взлеты каких-то раскрученных людей, чьи-то многостраничные резюме…