1. Краеведение – знание своего места жительства.

В познавательном интересе к этому месту нет ничего необычного и ничего обязательного. Минимум краеведческих знаний вменяется школьникам и так называемой «местной интеллигенции», но не более того, так что можно прожить где угодно всю жизнь, не зная об этом «где» ничего за пределами минимума, необходимого для обеспечения повседневного жизнеобеспечения. Краеведение – это возможность, открытая перед теми, кто чувствует интерес или потребность в ориентации относительно того места в пространстве и времени, где они проводят свою жизнь.

2. Краеведение создает собственное пространство-время и дарит радость усложнения и обогащения повседневности, размещая ее в новооткрывающихся пространствах в новом времени.

Краевед стремится о своем месте (топосе) знать все. Привычное многим с посещения разнообразных «краеведческих музеев» в детстве и юности – это по большому счету разрыв выстроенного на целостном повседневном опыте знания. Такой разрыв может быть продуктивен, однако придавать ему какое-то значение, кроме методического, не нужно. Краеведение – это универсалистская практика насыщения смыслами и значениями некоего сравнительно ограниченного ландшафта.

3. Краеведение абсолютно непредвзято в отборе значимых социальных фактов, событий прошлого и природных явлений, из которых строится образ места («края»), взятого в его особости (особенности).

«Особенность» – это ключевая категория краеведческого мышления. Деятельность краеведа во многом и строится вокруг выявления особенностей, решений относительно ценности (значимости) этих особенностей. Это делает ее упражнением в диалектике.

4. Всеядность краеведения позволяет ему как деятельности происходить на любом подручном материале, постепенно трансформируя любые населенные пункты и территории в «места». «Краевед» как специалист по такому преобразованию посвящает себя «достраиванию» или доразвитию места, в котором живет.

Развитие краеведения сопутствует развитию населенных пунктов. Точнее, стихийно возникающий краеведческий интерес может развиться в мышление, обогащенное современным рационализмом, а «краевед» может быть полноправным участником местной культурной политики. Эта возможность чаще всего теряется, и теряют ее сами жители территорий, завороженные пропастью между их повседневностью и событиями «большой истории» (известными им из третьих рук). Этот разрыв краеведение как раз и сращивает. Но для этого нужно, чтобы как минимум кто-то брался за эту долговременную работу. В современной России развитие краеведческого мышления на материале своего собственного места жительства почти никогда не входит в число возможных и респектабельных «миссий» современного гуманитария (см. тезис 7).

5. Краеведение требует постоянного ограничения внимания, локализации, даже заземления. Однако это заземление оказывается раскрытием всеобщего в какой-то особенной, «своеобразной» форме его явления.

Но встретиться со «всеобщим» человек и может только в форме особенного, так что «местная» история, «местная» экосистема – это и есть доставшиеся нам формы раскрытия всеобщей истории и глобальной экосистемы. Над этой диалектикой можно смеяться, особенно когда ее практикуют люди, не подозревающие о существовании диалектики, и по отношению к «особенностям» мест, не совсем даже пригодных к проживанию. Но тем не менее они ее все же практикуют. Краеведение может быть школой диалектики.

6. Краеведение сходно с путешествием. У путешественника и краеведа сходны практики и привычки универсального внимания, сбора сведений, привычка к выявлению своеобразия и особенностей посещаемых мест.

Принципиально отличаются они отношением к пространству: краевед интенсифицирует избранный фрагмент пространства, тогда как путешественник, не укореняясь, движется все дальше. Встретить в новопосещенном месте «краеведа» – старинное стремление и удача «путешественника»; но первый не ищет встреч со вторым.

7. В советской культуре «краеведение» по политическим причинам принципиально и последовательно было вытеснено на периферию внимания образованных людей.

Оно было принудительно сведено до компонента школьного образования, иллюстрирующего некие общеобязательные сведения о прошлом и настоящем. Это легко увидеть, пройдя через экспозицию старых «краеведческих музеев»: на стенах – до сих пор карты, присланные «из центра».

8. Политическое самоопределение краеведения – регионализм.

В таком сверхцентрализованном государстве, как современная Россия, регионализм часто, почти неизбежно предстает как культурная деколонизация (а вслед за ней, возможно, политическая деколонизация), пользуется таким языком и может восприниматься как сепаратизм. Однако это исторически неизбежное следствие бедности мыслительных схем и языка, применимых в разговоре о своем месте, то есть исторический результат того же самого длительного угнетения и маргинализации краеведения. Целью этого угнетения, а затем маргинализации краеведения состояла в уничтожении и маргинализации регионализма как формы мысли, и сейчас мы видим, что эта цель действительно эффективно достигалась.

9. Однако теперь краеведение может быть местом рождения нового политического воображения и местом иного самоопределения.

Иного по отношению к привычным без-местным, детерриториализованным противопоставлениям «западники / путинисты / патриоты / либералы / правые / левые/» и т. п. Эти противопоставления задают сейчас координаты пространства, в котором многие ищут возможности политической перспективы политического действия – и это пространство полностью истощено.

Краеведение как деятельность и регионализм как политическое и идеологическое осмысление этой деятельности – это прививки равно и от «казенного патриотизма», и от «казенного национализма», и от других идеологий, которые роднит «естественность» включения в обращаемое общее без внимания к локальному «своему».