Памяти О. И. Генисаретского (1942–2022)
Существует ли в русском политическом языке слово более многозначное и менее скомпрометированное, чем «народ»? Что для европейского политического языка – «нация», для американского – «демократия», то для русского – «народ». Такова наша традиция политической мысли и политического воображения.
Если допустить, что «народ» играет такую роль в политической речи, то, вероятно, это потому, что оно опирается на его его возможную или действительную значимость живущего человека. Иначе это смутное понятие не могло бы получить такой вес. Чтобы отвлечься от бесконечных рассуждений в духе кто «за» народ, а кто «против», – основные аргументы уже были произнесены сто лет назад, – обратимся от его политического использования к его экзистенциальному значению.
Но зачем эта деполитизация «народа»? Пока мы говорим о народе как субъекте или объекте политического действия, это понятие неизбежно сохраняет мобилизационные коннотации. От имени «народа» обсуждают, требуют, поощряют, вводят, запрещают, порицают какие-либо действия. От представительства «народа» в музыке или искусстве – до боевого самопожертвования «во имя народа». И каждый раз предполагается безусловная необходимость что-то сделать с «народом» или по отношению к «народу».
При этом другие действия по отношению к «народу» или благодаря ему оказываются «в тени». Речь ниже пойдет о том, почему «народ» имеет значение. Не в том вопрос, как что-то сделать с «народом», для «народа», или по отношению к «народу»: но что значит принадлежать к народу? Что значит осознавать себя так? Как действенно проявляется принадлежность к народу, если не в гражданском политическом действии? В повседневном этическом действии.
Обычное существование человека (экзистенция) предшествует политике – хотя политика стремится мобилизовать и подчинить себе экзистенцию (уточню, что слово «мобилизация» здесь используется и в философском, и в самом обыденном, повесточно-военкоматском, значении). Если понятие «народ» имеет смысл вне политической и идеологической риторики, он обнаружится в этом экзистенциальном измерении.
Такое рассуждение о «народе» как условии чьей-то (моей!) собственной жизни можно начинать с опыта самонаблюдения за собственной жизнью. Хотя это звучит как игра слов, я имею в виду ответы на простые вопросы: почему я живу именно так, как живу? Могла ли моя жизнь быть строена по-другому? От чего это зависит?.. Раз и навсегда на них не ответить, требуются размышления, формулировки – и заинтересованные наблюдения за самим собой.
Такой интерес сам по себе вызревает лишь постепенно. Он отличается от интереса, так сказать, к своему «внутреннему миру».
Условие мысли о «народе» – взрослость. Или – чтобы уйти от неизбежного биологизма, – зрелость. Ту, которая чаще всего приходит благодаря биологическому взрослению, причем может и не прийти, но к паспортному возрасту вовсе не сводится. Точнее, у многих она приходит благодаря очень особому событию, происходящему уже далеко не в ранний период жизни. Можно назвать его кризисом, но кризисов на протяжении жизни может быть несколько. Это событие можно определить как переход во второй период жизни.
Этот переход меняет само отношение к этой жизни, парадоксально «возвращая» или обращая к ней.
Писатель Алексей Макушинский назвал его Scheitern и описал так:
Это не совсем «поражение», не совсем «крушение», не совсем «неудача». Если угодно, это все вместе: неудача, поражение, крушение, провал, неуспех, крах, срыв… Есть глагол scheitern – в значении: терпеть крушение, поражение, провал… Так говорят о корабле. Das Schiff scheiterte an den Klippen. Корабль разбился о скалы. Я к чему-то стремился, чего-то добивался, над чем-то работал или на что-то надеялся – ничего не вышло, все рухнуло, ich bin gescheitert, щепки плавают по волнам, обломки кружатся в водовороте. Речь может идти о каких-то обыкновенных, житейских делах или о замысле всей жизни, о «самом важном», о «последних решениях» – во всяком случае, в Scheitern, в самом слове Scheitern, есть что-то значительное, иногда – величественное, это не «какое-то там» поражение, но это «уж если крах, то крах», «погибать, так с музыкой». Scheitern и есть эта «музыка». И в Scheitern, в самом, опять-таки, слове Scheitern, есть что-то независящее от нас, неподвластное нашей воле. (…) Мы можем быть сами, пускай отчасти, виноваты в случившемся, а все-таки речь идет о чем-то более значительном и глубоком, не отменяющем, но оттеняющем нашу собственную вину или слабость. Не наша слабость, но наша судьба бросает нас на эти утесы. По сути своей, пишет Ортега-и-Гассет, жизнь есть не что иное, как одно непрерывное кораблекрушение. (…)
Вот это и есть поражение (пускай временное), Scheitern (пускай предварительное). Мы начинаем существовать анонимно, наша до сих пор совпадавшая с нами личность (персона), отвалившись от нас, рассыпается. Тот проект, которым мы были, больше не существует. (…) Крушение, Scheitern, и заставляет нас взглянуть в лицо своей жизни, заглянуть ей в глаза, как бы мы ни отворачивались, как бы своих глаз ни прятали.
(…) Жизненный проект оказывается неверным, неисполнимым – это значит: я не тот, за кого себя принимал. Не совсем тот, немножко, а все-таки, значит, другой. Мы, конечно, не соглашаемся с этим. Мы упорствуем, мы бьем в одну точку – или начинаем искать какие-нибудь обходные пути. Мы думаем, что можем взять крепость хитростью, найти подземный ход, тайный лаз. И ход, и лаз, конечно, найдутся, но найдутся сами, не тогда и не там, когда и где мы их ищем. Поражение отменяет нас, вот в чем дело. Наше ложное, или не совсем правильное, иллюзорное, или отчасти иллюзорное, «я» разбивается на части, разваливается на куски, летит в никуда, в пустое пространство, вдруг со всех сторон открывающееся. Умри и будь, stirb und werde. Без рильковско-русской «тоскы» при этом, конечно же, не обходится. Но не в «тоске» все-таки дело. А дело в этом пространстве вокруг, в расширении возможностей, в этом выходе за свои же собственные пределы. Вдруг, при всей тоске, сквозь тоску, начинаем мы видеть это вокруг, какие-то перелески, окраины городов, какой-то свет в дальних окнах… «И сном окружена вся наша маленькая жизнь…» Сном, не сном, но чем-то совсем иным окружена эта маленькая, разбившаяся, себя теряющая, себя же, но по-другому находящая снова и снова, всегда и непоправимо наша, не совсем наша жизнь, на которую вдруг смотрим мы с той скалы, о которую, может быть, и разбилась она[88].
Так, после «крушения» придуманного «для себя» проекта, постепенно открывается пространство возможностей других жизненных проектов. В этом – неожиданный дар Scheitern. Это дар, – зримость собственных пределов, это своеобразный реализм мира «как он есть»: я имею в себе и с собой то, что имею, – другого (уже) не будет.
До этого перехода нас слишком увлекают идеи. Так что «взрослость» – это возвращение к реальности (в очень широком смысле этого слова). От мыслей о своих целях и перспективах – к внимательности к тому, что «на самом деле» есть.
Всякие идеи упрощают реальность. Мир – безыдеен. Чтобы обратиться к нему, идейность должна «подвинуться». Потрясение от этой «подвижки мира» и составляет часть этого специфического переживания Scheitern. Первый такт. Второй такт – привыкание к «изменившемуся» миру.
Персонажи Достоевского тем для многих и привлекательны, что идеи им по-прежнему заслоняют мир, они только и могут говорить, что о своей одержимости, и пусть это делает их привлекательными, они способны видеть собственную жизнь вне этого туннеля (и не могут поступать свободно, как вообще-то призваны поступать в этом мире люди). Хотя Раскольников в эпилоге известного романа, до которого редко кто добирается, пожалуй, плачет именно потому что вроде обрел наконец-то эту способность. Но как мы все знаем, в том-то и дело, что у них нет «жизни», что они говорят о чьей-то жизни, мыслят ее, – но сами лишь существуют (от того и страдая).
После пережитого Scheitern впервые встает вопрос об индивидуальном самоопределении по отношению к своей жизни. И это индивидуальное самоопределение происходит среди других людей, во взаимной зависимости с другими людьми, при участии других людей. Именно чтобы дать название этому пространству существования совместно с другими, уместно использовать это слово народ.
Но как только о «народе» не говорят!
Например, новосибирский философ Николай Розов выделял[89] несколько способов употребления этого слова (в современном политическом русском):
• народ-этнос (или «национальность» в советском понимании), например, русские, русский народ в противопоставлении всем нерусским;
• народ-масса как нижние социальные слои, противопоставленные имущественным, властным элитам и государству;
• народ-«простонародье» как малообразованные слои, противопоставленные творческим элитам, образованному классу, интеллигенции;
• народ-население как формальная совокупность всех имеющих гражданство (или подданство) государства, проживающих постоянно на соответствующей территории;
• народ-нация как солидарная, самосознательная и дееспособная общность граждан.
Здесь пять значений слова «народ», список может быть и другим, но можно отталкиваться и от этого. Правда, затем Розов задает методологический вопрос «как народ-население России может превратиться в народ-нацию?». А для этого нужно перевести жителей страны из состояния пассивности и разобщенности в общность «дееспособных и солидарных граждан» (там же). Так возникает проблема политического метода.
Другой новосибирский философ Роман Шамолин критикует[90] само понятие «народ» как чисто идеологический термин, выстраивая простое суждение по классической схеме логического вывода modus tоllens: если «народ» существует, то он един; никакого «единства» нет; следовательно, народа не существует. Шамолин противопоставляет «народу» как всему населению – «народ» как совокупность людей обладающих «субъектностью» (самосознанием плюс способностью нести ответственность). Предлагается использовать именно по отношению к этой небольшой группе – к сравнительно немногочисленному «народу» субъективировавшихся индивидов внутри «народа как населения». Но если считать, что только эта сравнительно небольшая группа и есть «народ», то это слово ничего существенного уже не добавит.
Шамолин вводит принципиально то же самое онтологическое противопоставление, что и Розов, и задается потом тем же вопросом, как же превратить население в народ, Вероятно, это вообще первый напрашивающийся вопрос в случае, если «спрашивающего» в первую очередь занимает осознанность и способность действовать согласно гражданской мотивации, то есть если спрашивающий – профессиональный интеллектуал и активный гражданин.
Но в этом месте возникают два сомнения, которые приоткрывают путь к другому значению народа – к народу, открывающемуся в свете опыта Scheitern.
Первое: обязательно ли мыслить «народ» единым? Нет, народ не един, не целостен, он всегда растекается, расползается, как население по неровностям обитаемой им местности. Он бежит формы, уклоняется от строгих определений, он всегда не един и поэтому неполон. Нечеткость любых определений народа обусловлена его неполнотой, неопределяемостью его границы и поэтому – состава.
Сложность политического использования «народа» как раз и состоит в необходимости саму мысль о нем как-то «дополнить» – чтобы обосновать его единство. Тогда можно будет отождествить народ и политическую нацию. И дальше хотя бы мысленно обращаться с ним как политической целью или политическим инструментом.
Но и нации не бывают едины. Но их внутренние разделения и конфликты – политические. Поэтому они отличаются от естественной, изначальной внутренней множественности народа.
Второе: допустим, такое единство можно обнаружить, но – что могло бы стать его основой? Множественность, разнообразие жизней вокруг нас мы застаем, рождаясь и вырастая среди людей, и эта множественность – факт повседневного опыта. Она естественна; напротив, в единстве нет логической или природной необходимости. Потребность в нем возникает, когда «народ» превращается в предмет мышления. Поэтому сама нуждается в специальном обосновании, то есть в каком-нибудь основании. Что является для некоторого данного народа, для каждого и каждой в нем, чем-то настолько общим, что можно было бы на это опереться, говоря о единстве?
«Этническая принадлежность» исходно исключает это важнейшее измерение – множественность, являясь простым определением принадлежности. Народ не определяется по крови (генетике) – иначе достаточно было бы говорить о «племенах», даже о «родах». На самом деле, «народ» вообще можно мыслить без этнических маркеров.
«Самосознание»? Чувство принадлежности к «народу», да, безусловно. О нем-то в этом очерке в основном и идет речь. Оно выразимо. Однако не очевидно ли, что изложение (экспликация) чьего-либо чувства принадлежности к народу сообщает нечто о внутренней жизни и самоидентификации авторов, но почти ничего – о том, в чем само это чувство и состоит? Да и что оно собой представляет? Набор констатаций – «Я из этих… я родился таким-то (такой-то)… я отсюда…» и т. д. Подобные высказывания, подобно высказываниям о любви, наделены субъективным смыслом, а для нас, всех остальных, они сводятся лишь к сообщению, что такой-то или такая-то (само)осознают себя так-то. Небогатый улов для желающих отыскать единство! Вот так и множество влюбленных, свидетельствующих о своей любви к мужу или жене, не образуют единства, не формируют какой-либо ряд. Хотя бы они свидетельствовали о них в точной выверенной или же, наоборот, поэтической экспрессивной форме (да и зачем мне, постороннему человеку, их свидетельства любви?..).
То же самое можно сказать о множестве «представителей народа». Любые свидетельства, что кто-либо сознает себя частью народа, действует в его интересах и т. д. – это лишь фактические свидетельства о существовании народа. Их нельзя превратить в нормы, они не имеют принудительной силы ни для кого. Хотя некоторые политики и их помощники-публицисты стремятся это сделать. Таких лет двадцать назад в России называли «профессиональные русские».
Строго говоря, для политического обозначения народа есть понятие «нация». Оно придает ему определенную, постоянную форму, определяя – чем «народ» является, чем он не является, следовательно, какие именно у него есть интересы, условия и требования, – они превращаются в политические программы. Но как без «нации» ввести «народ» в политику? У «народа» ведь нет постоянного представительства, которое вводило бы его как субъект в политику. Представительством может обладать политическая нация. Потому что нация – и есть политический субъект, политически представляющий «народ» в данном государства. Для этого ей нужно государство. Или ей нужно создать государство. Как исторически и случалось, когда государство и нации создают друг друга.
Но именно потому, что у народов нет представительства, они не политические субъекты. Политическая агитация от лица «народа» (то же можно сказать и об объявлении какой-либо современной войны – «народной») есть злоупотребление.
И каждый либо каждая, политически выступающие от имени народа – самозванцы. Никто не может представить какое-либо поручительство от «народа». Но в то же время все такие самозванцы полноправны (если обладают каким-то основанием принадлежать к данному «народу»). Им можно доверять. Можно им не доверять. Важно лишь не превращать эту доверие в их политическую легитимацию. Ибо жизнесмертная реальность народов – действительно вне политики, хотя политики стараются ее захватить, а кто-то старается превратить ее в плацдарм для своей политики.
Но в то же время если каждый – самозванец, то все равноправны. Иными словами, говорить от лица народа» может кто угодно, именно оставаясь при этом кем угодно. Претензия стать благодаря этому кем-то еще, возвыситься, должна быть предотвращена демократической политической культурой. Выступление «от лица народа» подразумевает то самое единство, которое принципиально недостижимо. А демократическое (по смыслу слова, «народное») представительство всегда подразумевает представительство лишь части тех, кто принял участие в политическом процессе.
«Про-народная», то есть демократическая политика, и состоит в том, чтобы через специально организованный политический процесс воспроизводить естественную множественность внутренних разделений народа. Оно воспроизводит его искусственно, буквально – фабрикует, своими институтами, позволяя этим различиям «работать»[91]. Легко вообразить зрительный образ нации, «вырастающей» из народа или прорастающей его, посредством политизации, в виде чего-то вроде коралла или, если угодно, большого гриба.
Демократическая политика может не справиться «сама с собой», и тогда эти противоречия ее убьют. Тогда и нации не будет – а будет, например, гражданская война, или диктатура ради постоянного предотвращения гражданской войны. Таков ее постоянный политический риск.
Но существуют политически не решаемые проблемы.
Философ Олег Генисаретский иногда называл их «жизнесмертными»[92]. Такие, как что же мне в конце концов сделать с моей (единственной) жизнью, как подготовиться к смерти, чему, по большому счету научить детей, как быть с тем, что неудач в жизни накапливается больше чем удач и т. д. Это проблемы, которые возникают при осознании конечности и ограниченности моей собственной жизни. «Конечность» относится ко времени, которое обычно называют «земным», а «ограниченность» – к моим действительным возможностям. В процессе взросления, в явном виде – после Scheitern, эти проблемы становятся, все более значимыми, – так сказать, все более интересными.
Если думать о «моем» народе как пространстве моего существования и моих отношений с моими жизнью и смертью, он открывается мне как неполитизированный и неполитизируемый «остаток» гражданской (политической) жизни. Это неопределенное целое, окружающее нацию, питающее ее, но ее же и сторонящееся.
Жизнесмертная реальность – это реальность народной жизни, а не политического существования наций. Хотя у разных национальных лидеров наготове – специально чтобы подчинить ее политическому – биополитика, а с ней и некрополитика[93]. Это противопоставление позволяет преодолеть подчинение нашей жизни, любви и смерти воле других, для кого они станут лишь инструментами. Поскольку у нас-то, единожды рожденных и единожды живущих, только они и есть!
Поэтому на нем нужно настаивать, размышляя о «народе», так же как в других случаях, когда речь идет о делах национальной политики, настаивать на необходимости политизации. Нация есть пространство политической жизни; народ – пространство внеполитическое, «жизнесмертное». В жизнесмертной реальности разделение на «субъектов», отрастивших самосознание, и разных прочих или на «простонародье» и каких-нибудь «элит» не имеет смысла. Народ состоит из тех, с кем мы вместе рождаемся, живем, вступаем в брак (вместе заводим детей, постоянно уточнял в таком месте О. Генисаретский!), проходим через крушение Scheitern, участвуем в политических конфликтах, выживаем, а потом умираем. Это воображаемое множество людей, связанных отношениями по поводу жизни и смерти. Или: «мой народ» – это те, среди кого я рождаюсь, живу и умираю. Народ – это пространство совместного самоопределения по поводу жизни и смерти[94]. При чем тут гражданство, очертания государственных границ, само государство или форма правления?..
Это не политическое, даже антиполитическое представление о «народе» подразумевает субъекта, стоящего перед лицом такой реальности, которая вне отношений власти, следовательно, вне отношений «народ» vs «власть» vs «интеллигенция» и т. д. – вне этих конфликтных противопоставлений, к которым мы так привыкли. И в этом он не одинок. Другие тоже стоят перед лицом этой реальности.
Повернув голову, я вижу других людей, озабоченных здесь и сейчас в этом месте и этом времени тем же самым. Мы с ними и образуем народ. Это совместность перед предельными обстоятельствами земного существования.
В судебной практике этот казус можно было бы назвать «правом прецедента»: то, что случилось с тобой, имеет смысл, лишь поскольку случилось и с другим. Ты человек, поскольку разделяешь с другими любовь, боль, холод, заботу. Итогом жизни героя Хемингуэя является простейшая формула «человек один не может ни черта». Это не отрицание индивидуализма, нет, это особое понимание индивидуализма: человек лишь тогда состоялся, когда он состоит из других людей. Единичного измерения – нет. Один – это сразу много[95].
Исторически всякий «народ» связан с каким-то участком поверхности Земли. Все ведь где-то живут. В этой невозможности быть «ниоткуда» проявляется материальность самой жизни. Существование человека пространственно, происходящее с нами – происходит где-то, где размещены наши дома, вещи, ценные предметы. Повседневные отношения с пространством накапливаются и «осаждаются» в географической среде. Поэтому для каждого народа определима его особая земля. Она и называется Родина.
Но из этого не обязательно делать какие-либо политические выводы. Отношения с землей – с Родиной, – интимная тема. С уважением зафиксировав их существование, не будем особенно вдаваться в то, как переживаются (ощущаются) эти отношения[96]. Необходимо ли всегда воевать за «свою» землю? Нет, это чувство «своего» – это отнюдь не отношение собственности. Это чувство причастности. Особенно хорошо знают его изгнанники и эмигранты.
Переезжая с места на место, мы можем становиться частью другого народа, обживаясь на его родине. И наоборот, вживаясь в новую местность, мы тем самым входим в жизнесмертную реальность других, делая ее своей. Можно назвать это врастанием. Оксана Тимофеева пишет об этом процессе так: «Когда я говорю, что родиной можно сделать любое место, которое окажется вам по душе, я думаю о процессе пускания корней. Оказаться по душе – значит зацепить ее самую интимную, растительную часть. Этой частью мы и прикрепляемся к полюбившейся земле, но наша прикрепленность не абсолютна»[97]. Пожалуй, мы прикрепляемся к месту – и при этом к людям этого места. И тогда мы можем стать хотя бы в каком-то отношении частью и этого народа. Это будет означать – разделить с этими людьми жизнь и смерть.
Переселенцы отличаются только тем, что это «врастание» им приходится по большей части устраивать себе самим. Оно может, впрочем, не состояться. Поэтому прикрепленность не абсолютна. Если осмыслять родину как место возможного взаимного врастания неких данных «нас», то можно увидеть: у «народа» – своя особая география.
В жизнесмертной реальности все мы уже разыгрываем отношения с жизнью и смертью. Что это означает? Что война безусловно разрушительна для нее[98]. Безусловно, нельзя участвовать в агрессивной войне. Иногда нужно участвовать в войне, чтобы защитить возможности жизни для других и себя, когда она неизбежна – в западной традиции философии права это называется «справедливая война». Самоопределение в жизнесмертной реальности требует политического мира. Это и так сложное дело, чтобы еще усложнять его войной. Народная жизнь требует мира.
В современной России получает сейчас некоторое распространение своеобразная философия, в которой важную роль тоже играет идея народа, мысль о народе. Эта философия, которую объявляют «русской философией», народ – это те, кто собрался вокруг общего намерения. Оно стирает личные предпочтения и локальные различия. Это не просто какое-то намерение, это намерение вести агрессивную, захватническую, несправедливую войну. Для них «народ» – это те, кто хочет и может нападать. Это философия постоянной войны. В ней «народ» предстает расширенным боевым лагерем. Ну, а вся жизнесмертная реальность – дополнением к геополитическим проектам Начальства (с большой буквы).
Такая философия должна быть полностью отвергнута прежде всего в силу ее презрительного отношения к жизнесмертной реальности. Это философия, не просто не подозревающая о Scheitern, но исключающая самоопределение по отношению к собственным жизни и смерти. Как смеет говорить о «народе» философия, отрицающая важнейшее в народной жизни, именно – саму жизнь? Она принципиально антинародна. Поэтому основанная на ней политика тоже способна быть только такой.
Отвечая в свете опыта Scheitern на вопрос «что такое народ?», приходишь рано или поздно к тому, что мир необходим – следовательно, войны не должно быть. И что все окружающие люди с их сложностью и различиями и составляют народную жизнь, – и она обходится без так называемых «традиционных ценностей» или подобных им идеологических фикций. И это не новость. Лучше всех об этом уже написали Л. Н.Толстой и А. П.Чехов.