С прошлых времен у меня сохранилась подруга, которая продолжала вести безбедное существование даже в эти тяжелые дни. Она жила в маленькой комнате, настолько заставленной разными вещами, что там, похоже, уже не осталось ни дюйма свободного пространства; ее комната очень напоминала ломбард. Не знаю, чем она занималась, – в те дни никто не задавал лишних вопросов, но незабываемый обед, на который она нас однажды пригласила, доказал, что дела у нее идут хорошо.

Как-то при встрече, когда разговор уже подходил к концу, подруга обмолвилась, что если кто-то хочет нелегально покинуть страну, то она знает, как это сделать. Я ответила, что кто-то говорил мне об этом, но я не помню, кто именно.

– Ладно, подумайте и, если вспомните, скажите мне.

Неужели что-то получится? Стоит ли нам ухватиться за ее предложение?

Мы обсуждали с мальчиками этот вопрос до позднего вечера. Можем ли мы доверять этой женщине и просить ее о помощи? У нас не было причины сомневаться в ее преданности, но если наш план провалится, то не проговорится ли она как-то невзначай, что мы хотели сбежать из страны, а этого будет достаточно, чтобы мальчикам предъявили обвинение в дезертирстве и отдали под суд. Эта женщина, немка, была гувернанткой в доме моей невестки, когда я впервые приехала в Россию. Дети выросли, и она стала экономкой, компаньонкой, преданным другом и опорой всей семьи. Когда началась война между Россией и Германией, она не допускала и мысли перейти на сторону врага своих дорогих хозяев и взяла российское гражданство, чтобы остаться с ними. Она делила с ними все лишения и невзгоды, работала на них, голодала вместе с ними, и ее преданность и любовь распространились на моих детей, которые жили в доме тети в наше отсутствие. Теперь семья распалась: кто-то умер, кто-то уехал, и эта женщина оказалась в затруднительном положении. Она не могла вернуться в Германию, была уже немолода, с подорванным здоровьем и была вынуждена бороться за жизнь. То, что мы сомневались, стоит ли нам откровенничать с ней, является наглядным примером влияния большевизма на людей. Мы стали недоверчивыми, подозрительными даже в отношении близких людей, выбирали сложные, извилистые пути, вместо того чтобы идти прямой дорогой.

В результате долгих обсуждений мы пришли к выводу, что риск – благородное дело. Мне доверили пойти к М. и подробно расспросить ее, но не объясняя, что это надо лично для нас.

Конечно, все это было шито белыми нитками: я знала, что М. понимает, что мы собираемся бежать из страны, а поэтому вскоре откровенно рассказала ей обо всем. Она объяснила, что связана с организацией, которая помогает людям перейти границу; это чисто коммерческая организация. Рискуют обе стороны. Всегда есть опасность внедрения провокатора, который, являясь красным, предаст не задумываясь. Поэтому организация действует только через доверенных людей. У М. большой круг знакомых среди интеллигенции и дворян. Ей доверяют, поскольку среди ее знакомых нет вызывающих подозрение людей.

– Я занимаюсь этим три года, получая комиссионные за каждого клиента, – объяснила М. – А на что я, по-вашему, жила все это время?

Она мало что смогла мне рассказать, поскольку и сама знала немного, так как имела связь только с одним членом этой организации. Она не знала, ни кто он, ни кто его компаньоны, ни как у них поставлено дело. Единственное, что она знала, – что им удалось переправить за границу сотни людей и они крайне редко терпели неудачу.

Было решено, что ночью мы с Алеком встретимся с ней, и она отведет нас к этому человеку, с которым заранее договорится о встрече. Квартира, куда нас с Алеком привели, очевидно, принадлежала людям воспитанным, культурным и некогда богатым. Господин, в прямом смысле этого слова, сказал, что возьмется за наше дело при условии соблюдения полной секретности. Если станет известно, что они оказывают помощь мужчинам призывного возраста, степень их вины возрастет в несколько раз. Никого нельзя посвящать в наше дело, даже самых близких людей. «Чем больше людей будет знать о побеге, тем больше вероятность утечки информации». Он объяснил, что от нас потребуется максимум спокойствия, мужества и физической выносливости. Готовы ли мы пойти на риск? Если нет, то мы разойдемся без ущерба с чьей-либо стороны. Но если мы начнем переговоры, узнаем о деятельности их организации, а затем откажемся, то будем представлять для них опасность. Значит, мы либо должны согласиться, либо сразу отказаться. Третьего не дано.

Мы заверили его, что согласны с поставленными условиями. Мы, как и он, хотели все сохранить в тайне, не только ради себя, но чтобы ненароком не навлечь беду на друзей, которые останутся в России после нашего побега. Что касается опасности, то нам казалось, что намного опаснее будет, если мы останемся здесь. Жить в состоянии постоянного страха перед арестом, голодом и лишениями – что может быть страшнее? У нас было единственное желание – не расставаться и вместе перенести все, что сулит нам будущее.

Следующим важным моментом был денежный вопрос. Этот господин назвал сумму в английской или американской валюте, которая, благодаря стараниям Клементов и моего племянника Клемента Кохрана, у нас имелась и была спрятана в надежном месте.

После окончания предварительных переговоров нам было сказано, что завтра утром я должна подойти с другим сыном (очевидно, ради того, чтобы в дело были вовлечены все три участника) к бывшему Польскому банку на углу Невского проспекта и Казанской улицы; там состоится встреча с его компаньоном.

– Он очень высокий, черноглазый, с бородкой; будет в шубе с поднятым воротником. Вы начнете спускаться по ступеням, а он будет подниматься, и вы на ходу поговорите с ним.

В холодный декабрьский день мы с Окой стояли на ступеньках, дрожа от холода и волнения. Думаю, что больше от волнения. Мы стояли на расстоянии друг от друга и не разговаривали. С кажущимся безразличием мы вглядывались в проходящих людей и, наконец, были вознаграждены за волнения. Появился человек, подходящий под данное нам описание. Ока спустился вниз, подошел к мужчине и, словно старому знакомому, протянул ему руку.

– Привет, – сказал Ока.

– Привет! Давно не виделись.

Затем они обменялись вопросами о погоде, о семье, и тут к ним присоединилась я.

– Слишком холодно, чтобы разговаривать стоя. Давайте пройдемся, – сказал наш новый знакомый.

Мы немного прошлись по Невскому, а затем свернули в переулок. В те дни даже на главных улицах было мало народу, что уж говорить о маленьких улочках. Скоро мы нашли тихое место, где можно было спокойно поговорить, не опасаясь, что кто-то может подслушать разговор.

– Если вы сомневаетесь и хотите отказаться, то лучше сделать это сейчас, пока еще не поздно. После нашего разговора вы уже не сможете отказаться, – предупредил наш спутник.

Мы заверили его, что полны решимости, и он повел нас к одному из пустующих домов, что было в то время в порядке вещей. Я, как сейчас, вижу длинный пустой коридор – и другого мужчину в конце коридора. Наш спутник исчез. Этот мужчина рассказал, что мы должны взять с собой. Он особо подчеркнул, что мы не должны брать с собой чемоданы, чтобы не вызывать подозрений. У нас должны быть мешки, поскольку мы поедем с армией мешочников, и мы не должны выделяться из толпы. Мы можем взять с собой все ценные вещи, но должны помнить, что нам придется долго идти, а с грузом это будет сделать сложнее. Затем он дал нам еще один адрес.

В последующие дни переговоры вел Ока, и мы, наконец, получили исчерпывающие инструкции. Мы должны были выехать в 3 часа дня: дата выезда зависела только от погоды. Больше всего нас устраивала ненастная погода. Мы должны были встретиться на железнодорожной станции; до станции каждый должен был добираться самостоятельно. Группа состояла из пяти человек: трое нас и два проводника. Мы должны были купить обратный билет до Ораниенбаума. Ехать предстояло в разных вагонах. Проводники ехали в начале поезда. Связь с ними должен был поддерживать Ока, но делать это незаметно, чтобы никто не обратил внимания, что мы едем вместе. Я должна была войти в вагон через небольшой промежуток времени после Оки. За мной, немного переждав, Алек. Мы не должны были общаться между собой, не могли ночью зажигать спички, и, если что-нибудь случилось с одним из нас, остальные должны были разбежаться в разные стороны и несколько дней не приближаться к нашему временному жилью.

Вот такие мы получили инструкции, но нам еще надо было многое обдумать. Как надо уехать, чтобы не навести подозрение на друзей – на нашего хозяина, председателя домкома, на тех, кто часто приходил к нам, и, главное, на родственников, живущих под Петроградом? Как можно было уехать, не попрощавшись? Поймут ли они, что это делается ради их пользы, чтобы их не связали с нашим побегом, а вовсе не от недоверия к ним? Что нам делать с нашим преданным другом, четырнадцатилетней Дейзи? Мы долго ломали голову, как разумнее решить все эти проблемы, и придумали следующий хитроумный план.

Для начала стали рассказывать друзьям, что Ока поедет по делам в Москву. Потом сообщили, что Алек, вероятно, поедет в Тверь за вещами, а я, пользуясь возможностью, съезжу в Осташков, чтобы привезти немного муки и часть оставленных там продуктов. Мы открыто говорили о том, что Ока пытается достать три билета на поезд. Мы договорились с хозяином, что в наше отсутствие он позаботится о Дейзи. Мы бы усыпили Дейзи, но у нас не было необходимых лекарств. Мы не могли взять ее с собой; этот вопрос даже не обсуждался. При всех ее хороших качествах она могла залаять в самый неподходящий момент. Потом мы узнали, что Дейзи взяли наши родственники, которых она хорошо знала, но, хотя она ласкалась к ним и лаяла, если оставалась одна, отказывалась от пищи и очень тосковала. Она умерла через две недели после того, как мы оставили ее.

Ока ежедневно навещал человека, который должен был сообщить о дне отъезда. Однажды он пришел домой в таком подавленном состоянии, в каком мы его никогда прежде не видели. Цена за услуги проводников возросла на 650 долларов. Мы не располагали такой суммой. Ситуация осложнялась еще и тем, что организация прекращала свою деятельность, а ее руководство собиралось сбежать за границу. По словам руководителей организации, им удалось переправить за границу более 3 тысяч человек, среди которых были такие известные люди, как мать генерала Врангеля и профессор Максимов из Чикаго с семьей. Они понимали, что рано или поздно их поймают, а потому установили дату закрытия организации и побега за границу.

Но где мы могли достать 650 долларов за очень короткий срок – чуть больше недели? У нас не было связи с внешним миром. Мы знали, что в консульствах для нас лежат деньги, но их еще надо было как-то получить. Мне кажется, это был самый черный день в нашей жизни. Мы только обрели надежду и тут же должны были с ней расстаться. Что касается меня, то от удара я слегла. В тот момент я полностью утратила мужество и, что хуже всего, меня охватила полная апатия. Помню, я лежала на кровати и мы трое хранили молчание. Время от времени один из мальчиков предлагал какой-нибудь план, но сам тут же отказывался от него. Неожиданно я вспомнила о друге, который мог бы одолжить нам деньги. Он жил в другом городе, и надо было как-то добраться до него. Я тут же встала с кровати, мы сели за стол и обсудили новый план. Можно было бы отправить письмо, но неизвестно, когда придет ответ, а время дорого. Было решено, что мне надо поехать к другу. Мы достали билет, я съездила и благополучно вернулась обратно. Мой незабвенный друг одолжил необходимые нам 650 долларов. Он прекрасно понимал, что мы не сможем быстро вернуть деньги, а может, и совсем не вернем. К слову сказать, мы все-таки вернули ему долг, правда, спустя месяцы, но он даже не мог представить, с какой огромной благодарностью!

В воскресенье было Рождество. Утром в понедельник Ока отнес деньги человеку, стоявшему в конце «цепи». Естественно, нам не дали ни квитанции, ни гарантий. Последовали дни, полные ожиданий, сомнений и страха, показавшиеся нам невероятно длинными. Структура организации была невероятно сложной; это было сделано, конечно, ради собственной безопасности. Члены организации не знали, кто ее возглавляет. По именам друг друга знали только трое членов одной группы, да и то, я думаю, это были вымышленные имена. Поэтому арест одного не мог повлечь за собой ареста членов всей организации.

Отъезд был назначен на 3 часа дня, и это создавало для нас серьезную проблему. Дело в том, что у Алека был фиксированный рабочий день, ему пришлось бы отпрашиваться на работе, а значит, привлекать к себе ненужное внимание. Эта проблема была решена самым удивительным образом. Во время моего отсутствия Алек шинковал капусту и порезал палец правой руки. Сейчас это кажется сущей ерундой, но в те дни от недоедания и некачественной еды мы были очень ослаблены. Когда я вернулась домой, то увидела, что у Алека сильно раздулась рука. Он испытывал жуткую боль, а у нас не было никаких обезболивающих. Мы позвонили знакомому хирургу, и поздно вечером он приехал к нам с медсестрой. Для начала доктор сел и закурил, чтобы «успокоить нервную систему и чтобы не дрожали руки». Во время мучительной операции он использовал хлороформ, разбавленный и, по сути, бесполезный. Мы ничем не могли помочь сыну; не было не то что лекарств, а даже перевязочных материалов. Хирург выдал Алеку справку, в которой говорилось, что товарищ Понафидин освобождается от работы как минимум на две недели!

Когда я вспоминаю то время, меня охватывает суеверный ужас – от каких ничтожных моментов зависел успех нашего опасного предприятия.