Началась наша новая жизнь. Мы нашли сравнительно безопасное место для наших пакетов с «компроматом». Алек ежедневно ходил в инженерную часть, где его деятельность по строительству мостов ограничивалась канцелярской работой, но он должен был ежедневно представлять отчет, поскольку работал с секретными документами. Мы понимали, что он живет как на вулкане. У Оки была более безопасная работа; у него имелась справка, согласно которой он по состоянию здоровья был временно освобожден от военной службы. На новой работе пригодилось его знание иностранных языков. У него не было конкретных присутственных часов; его работа в отделе астрофизики заключалась в отборе книг по этой тематике в библиотеке. Это было огромным преимуществом по сравнению с положением Алека, который находился под постоянным надзором начальника. За день Ока успевал побывать во многих местах и многое сделать. Но мы понимали, что он уже достиг призывного возраста и его в любой момент могли послать на фронт. Следовательно, дело не терпело отлагательства. Но что мы должны были предпринять? Мы сделали все, что могли, – уехали из Осташкова, продали и обменяли вещи на продукты, поселились в большом городе, где было легко затеряться, но каким должен стать следующий шаг? Что мы могли предпринять? Мы опять потеряли связь с внешним миром. Я пыталась устроиться на работу в петроградское отделение АРА или устроить одного из мальчиков, но у меня ничего не вышло. Теперь я рада, что попытка не удалась. После того как АРА покинула Россию, большинство тех, кто работал на эту организацию, были арестованы, и о них уже никто и никогда не слышал.

Проходили дни. Таяли наши миллионы. В месяц мальчики должны были получать 34 тысячи, но это была номинальная зарплата, а в действительности, из-за нехватки наличных денег, они часто оставались совсем без зарплаты или получали сущие гроши. При этом надо помнить, что мясо в то время стоило 40 тысяч рублей за фунт, масло 48 тысяч, сахар 140 тысяч. Туфли, которые я купила перед самым отъездом из Осташкова, стоили полтора миллиона рублей. Мы были не столь богаты, как можно было подумать, а значит, должны были уехать до того, как полностью исчерпаем финансовые возможности. Но как это сделать? Казалось, мы стоим перед закрытыми дверьми. И дело не только в том, что бдительно охранялись русские границы. Даже если бы нам удалось пересечь Красную линию, нас бы тут же поймали и вернули назад, как это произошло со многими, особенно с мужчинами. Было абсолютно бессмысленно предпринимать попытку пересечения границы, предварительно не установив контакт с «той стороной», где, как мы узнали от мистера Кохрана, принимаются меры по нашему спасению. Но как войти в контакт с этими людьми? На семейном совете мы приняли решение, что мне следует поехать в Москву и получить разрешение на отъезд из России. АРА может добиться для меня разрешения на легальный отъезд из страны, и тогда я уже из-за границы смогу подготовить безопасный прием мальчиков, если им удастся тайно пересечь границу. Я долго сопротивлялась этому плану, в первую очередь потому, что боялась расстаться с ними, может, навсегда, но в конце концов им удалось убедить меня. Однако для себя я решила, что к этому вопросу мы еще вернемся, когда я получу паспорт.

Хотя поезд был переполнен, я ехала в относительно комфортных условиях. С введением НЭПа многое изменилось к лучшему. На московских улицах появились фонари; их было не много, они были тусклыми, но все-таки улицы освещались. Открылись частные магазины, но цены в них были непомерно высокими.

К моему глубокому разочарованию, я не нашла в городе никого из тех, с кем познакомилась во время первого визита в АРА, кроме профессора Арчибальда К. Кулиджа из Гарварда[36].

Однако он с большой готовностью вызвался помочь мне в получении паспорта. Очевидно, он не был в курсе большевистских методов и менталитета и пребывал в полной уверенности, что мое дело уладится быстро и легко. Он был более удивлен и огорчен, чем я, видя, как день за днем рушатся наши планы. Профессор Кулидж написал письмо в паспортный отдел Комиссариата по иностранным делам. В нем он объяснил, что я одна из американцев, подпадающих под соглашение о получении разрешения на выезд из России, и выразил уверенность, что в ближайшее время будет решен вопрос с выдачей мне паспорта. С этим письмом я пошла в тот отдел, где уже имела неприятный опыт общения, а потому не ожидала ничего хорошего.

К сожалению, у меня не сохранилось записей относительно уникальных методов большевистской бюрократии, и многое уже выпало из памяти, но я попытаюсь по возможности точно восстановить события, связанные с получением паспорта.

При первом посещении, может и не слишком сердечном, не возникло никаких препятствий. Меня направляли в разные отделы, где я заполняла всевозможные бланки, и, казалось, дня через три-четыре я должна получить паспорт. Когда в назначенный день я пришла за паспортом, то мне сказали, что документы находятся на рассмотрении, а на это требуется время, поэтому мне надо прийти недели через две или три. Я тщетно ссылалась на трудности, связанные с повторным приездом в Москву. Похоже, с последней встречи характер товарища Ванштейна и его отношение ко мне не улучшились, и мне было сказано, что, если американцы хотят вести дела с Советами, они должны подчиняться советским законам и понимать, что они не в Америке, а в России.

Профессор Кулидж был крайне удивлен моим приходом. Да, он выразил протест в связи с незначительной задержкой, но протест был составлен в таком мирном тоне, что не произвел никакого впечатления. Мне пришлось вернуться в Петроград. Не помню, сколько прошло недель, когда я получила вызов в Москву с требованием незамедлительно явиться. Прочитав этот документ, можно было решить, что я скрываюсь от властей. Я приехала в Москву, и последовали дни невыносимых, оскорбительных бюрократических переговоров. Потребовалось два дня, чтобы получить подписи двух известных коммунистов на документе, удостоверяющем мое право покинуть страну. Затем двое моих родственников, проживавших в Москве, должны были подписать документ, в котором говорилось об их личной ответственности за мою «преданность на словах и на деле советскому правительству», несмотря на отъезд за границу. В случае, если я не оправдаю ожиданий, люди, поставившие свои подписи под этим документом, были обязаны вернуть меня обратно в Россию или понести за меня наказание! Я сказала профессору Кулиджу, что не согласна на эти условия и оставлю мысли о получении паспорта – в душе я была рада такому повороту событий, поскольку у меня теперь появилось законное право прекратить дома все разговоры о моем отъезде из страны.

Профессор Кулидж не хотел даже слышать о моем возвращении в Петроград, когда АРА в России и в состоянии помочь мне с получением паспорта. Он собрал несколько членов организации, и в результате долгих переговоров они пришли к выводу, что ситуация в России скорее ухудшается, чем улучшается. Я слушала сидевших передо мной мужчин, которые убеждали меня, что я сделаю только хуже себе и своим сыновьям, если останусь в России, и чувствовала, как во мне растет раздражение. Наконец я не выдержала.

– Я жалею об одном, что здесь нет ваших жен! – воскликнула я. – Матери поняли бы меня. Я не могу уехать одна, без сыновей.

Я знала, что профессор Кулидж холостяк, и надеялась, что он поймет меня, но он продолжал уговаривать, не слушая моих аргументов. Я с острой болью вспомнила его мудрое замечание, когда силы покинули меня в темноте, во время снежной бури на финской границе. Он сказал: «Вы должны понимать, что в критической ситуации можете стать обузой для своих сыновей». Эти слова произвели на меня впечатление, и я решила добиться получения паспорта, но воспользоваться им только тогда, когда мое присутствие станет «обременительным» для моих мальчиков. Но большевики лишили меня и этой возможности. Когда после долгих, изматывающих и морально и физически дней я наконец получила паспорт, то прочла, что он действителен только в течение определенного периода. В очередной раз большевики продемонстрировали поразительное умение наносить нам удары на каждом шагу. С тяжелым сердцем я обратилась к друзьям с просьбой подписать бумагу, согласно которой они гарантировали мою преданность советскому правительству даже в Америке. Вместо того чтобы подумать о том, какой они себя подвергают опасности, что вездесущие советские шпионы и провокаторы могут сделать любые выводы из моих неосторожных высказываний и тут же сообщить об этом куда следует, мои родственники не раздумывая поставили свои подписи под этим опасным для них документом; они думали только о том, что у нас появилась возможность уехать из этой страны и этой возможностью надо воспользоваться. Опять потянулись дни, заполненные стоянием в очереди у окошка, чтобы отдать заявление от родственников, а потом – чтобы получить ответ. Наконец мне выдали письменное уведомление, что подписи родственников должны заверить два коммуниста, живущие в их районе! Почему мне об этом не сказали сразу?

Я получила и эти подписи. Наконец, они исчерпали все предлоги, оправдывающие задержку с выдачей паспорта, и профессору Кулиджу сообщили точную дату и время, когда я могу прийти за паспортом. Мне очень не хотелось омрачать радостное настроение профессора своим скептицизмом, но я не могла разделять его веру в то, что мое дело благополучно завершилось. В назначенный день и час я пришла в паспортный отдел и встала в длинную очередь к справочному столу, где мне выдали разрешение на право занять очередь к окну выдачи паспортов. Подошла моя очередь. Заглянув в окошко, я увидела лежащие на столе паспорта. Я протянула листок с разрешением, извещение, адресованное профессору Кулиджу, в котором ему сообщили, что мой паспорт готов, и назвала фамилию чиновника, который должен выдать мне паспорт. На это мне было заявлено, что товарищ X. отсутствует, заболел, и паспорта не выдаются. Я попыталась возразить, поскольку видела лежащие перед чиновником паспорта, но мне грубо сказали отойти от окна и не задерживать других. Мне ничего не оставалось, как отойти в сторонку, откуда мне было видно, что паспорта продолжают выдавать. Очевидно, товарища X. свалила болезнь именно в тот момент, когда подошла моя очередь. Кто-то сказал, что днем мне может повезти больше, и я осталась ждать. Надо не забывать, что частные лица не могли пользоваться никаким видом транспорта. Родственники, у которых я остановилась, жили на окраине; АРА была в нескольких милях отсюда. Не было ни гостиниц, ни ресторанов, куда бы я могла пойти, чтобы передохнуть и поесть. Не было туалетов – в те дни в качестве туалетов использовались парадные и лестницы частных домов! Жильцы пользовались черным ходом для выхода и входа в дом.

У меня был с собой кусок хлеба – на весь день, и все, что мне оставалось, так это время от времени выходить и бесцельно бродить по улицам, а потом возвращаться и сидеть в приемной.

В середине дня я решила, что прошло уже достаточно времени, чтобы «больной» выздоровел. Я опять встала в очередь, но, когда подошла к окошку, не успела раскрыть рот, как товарищ, мгновенно узнавший меня, выпалил:

– Паспорта сегодня не выдаются. Отойдите от окна.

Я побрела домой, отчетливо понимая, что процесс создания препятствий на моем пути набирает новую силу. Все хорошенько обдумав, я решила утром пойти к профессору Кулиджу. Он внимательно выслушал меня, но по-прежнему считал, что это какое-то недоразумение, и выразил уверенность, что сегодня я наверняка получу паспорт. У меня такой уверенности не было. При нашем разговоре присутствовал один из самых лучших переводчиков АРА, высокий красивый мужчина, у которого были свои причины разбираться в хитросплетениях советской бюрократии.

– Она права, – поддержал он меня. – При чем здесь недоразумение. Я пойду в Комиссариат по иностранным делам и лично передам ваше заявление, профессор, но, думаю, вы напишете еще не одно заявление по этому вопросу.

Как-то вскользь было сказано о том, чтобы подвезти меня на машине АРА с переводчиком, но поскольку у него было мало времени, да и ехать нам было в разные стороны, то предложение отпало само собой; им даже в голову не пришло, что я уже еле волочу ноги. Вот теперь я со всей очевидностью поняла, насколько эти доброжелательные люди не представляют условий, в которых нам приходится жить. Умом они понимали, что такси, автобусы и другие виды транспорта – дело прошлого. Они представляли себе расстояние между представительством АРА и Комиссариатом по иностранным делам и знали, по какому адресу я живу, но, очевидно, не могли установить связь между этими фактами и каждодневной жизнью. Если бы я обратила их внимание на количество миль, которые ежедневно вынуждена проходить, и что я ем в течение дня, их хватил бы удар, и они бы, без сомнения, подвезли меня на автомобиле, не задумываясь о времени и маршруте. Они увлеченно и действенно решали поставленную перед ними задачу – накормить голодных детей, но держались в стороне от окружающей жизни.

АРА честно выполняла приказ не вмешиваться во внутреннюю политику страны. Во время визитов в эту организацию в Москве и Петрограде, за исключением первого визита, когда кое-кто захотел узнать обо мне и моей жизни в России, никто не задавал мне никаких вопросов, не проявлял интереса к нашей жизни, а я никогда не говорила о себе, если меня об этом не просили. И теперь я не стала говорить, что мили, пройденные мной за эти недели, сильно подорвали мое здоровье.

Итак, я опять пошла за паспортом. Переводчик, которого я встретила на выходе из Комиссариата, сказал, что все улажено, заявление профессора Кулиджа прочитано в его присутствии и его заверили, что мне выдадут паспорт. Однако мне показалось, что переводчик слабо верит собственным словам.

Из знакомого окна мне сообщили, что паспорт не выдадут, поскольку мне запрещено покидать Россию! Я ждала чего угодно, но только не этого. Я опять пошла в АРА и впервые увидела, как сдержанный и доброжелательный профессор Кулидж потерял самообладание. Вне себя от гнева, он написал письмо Ванштейну, пригрозив, что если вопрос с выдачей паспорта не будет немедленно решен, то он обратится к Литвинову. Русские нарушают одно из условий договора, написал профессор и добавил, что завтра в первоначально оговоренное время госпожа Понафидина придет в Комиссариат по иностранным делам, и ей должны будут выдать паспорт. Переводчик сомневался, что это письмо произведет нужный эффект, и сказал, что днем зайдет в Комиссариат, чтобы узнать, получила ли я паспорт.

– Никто не может ничего получить у этих людей, не стукнув кулаком по столу и обругав их по крайней мере на четырех языках, – объяснил он.

От профессора Кулиджа, человека высокой культуры, вряд ли можно было ожидать брани даже на одном языке, так что перспективы выглядели неутешительно.

На следующий день я опять пришла в Комиссариат по иностранным делам. На этот раз мне сказали, что паспорт выдадут, но он еще не готов. На вопрос, когда же он будет готов, последовал неопределенный ответ: «Не знаю». Этим мне пришлось довольствоваться. Я осталась ждать своего друга, переводчика, который обещал «заглянуть днем», а пока наблюдала за очередью. Один за другим люди подходили к девушкам, сидевшим за справочным столом, и получали разрешение на проход в тот или иной отдел или отказ на запрос. Я с радостью отметила, что в числе прочих прием ведут мой испытывавший недомогание товарищ, товарищ Ванштейн и еще несколько товарищей, с которыми я уже имела дело.

Наконец появился переводчик, которого я ждала, и вызвал меня в вестибюль. Я тихо сказала ему, что паспорт пока «не готов». Выругавшись на одном дыхании на четырех языках, он приказал мне вернуться в приемную, сесть и ждать, а сам подошел к очереди, но, вероятно решив, что придется слишком долго ждать, громко обратился к одной из девушек за справочным столом:

– Прошу пропустить меня без очереди к товарищу Ванштейну по срочному делу.

– Товарища Вайнштейна нет на месте, – ответила девушка, вероятно заранее проинструктированная относительно этого высокого мужчины.

Тогда переводчик попросил пропустить его к товарищам, называя одну за другой фамилии, но в каждом случае получал однотипный ответ: «еще не пришел», «нет на месте», «заболел». А ведь я знала, что все они ведут прием в своих кабинетах! Похоже, переводчик тоже знал об этом, потому что, набрав в легкие воздух, он взревел:

– Сейчас же пропустите меня в паспортный отдел!

В этом отделе работал мой мнимый больной. Девушка признала поражение, когда услышала этот грозный рык, и молча протянула разрешение на проход в кабинет. Американец показал пропуск солдату, стоявшему у двери, тот открыл дверь и вежливо произнес: «Пожалуйста, проходите», и дверь закрылась за моим другом. Его не было довольно долго. Наконец он вышел и сказал, что задержка связана с ошибкой, допущенной каким-то клерком при оформлении паспорта, но в 2 часа паспорт будет готов.

– Я не верю их обещаниям, поэтому приду в 2 часа, чтобы лично убедиться, что вы получили паспорт, – сказал он.

Опять потянулись долгие часы ожидания. Я сидела в приемной и тихо грызла сухой кусочек хлеба. В 2 часа я подошла к окошку.

– Паспорт будет завтра, – услышала я короткий ответ.

Только я отошла от окошка, как в приемную вошел переводчик. Я рассказала ему, что мне опять не выдали паспорт.

– Сидите здесь и никуда не уходите. Обязательно дождитесь меня.

Он обошел очередь, подошел к двери, ведущей в кабинет, и, отодвинув охранника, исчез в запретной зоне. Ждать пришлось долго. Я услышала, как кто-то сказал, что «там высокий мужчина поднял жуткий скандал, кричит и ругается».

Стало темно. Зажгли свет. Разошлась очередь. Документы заперли в шкафах.

– Товарищ, пора уходить. Разве не видишь, что мы закрываемся, – сказала одна из девушек, подходя ко мне.

– Дело в том, что высокий мужчина приказал мне ждать, и я жду.

– О, тогда все в порядке, – ответила она, решив, по всей видимости, что я важная персона.

Вскоре появился мужчина, похоже, сторож, который грубо рявкнул:

– Давай иди отсюда! Чего расселась!

– Не могу, я жду высокого мужчину, который сейчас там. – И я показала на закрытую дверь.

– А, ну тогда ладно.

Следом появилась уборщица.

– Что ты здесь делаешь? Уже поздно. Все ушли домой. Уходи!

– Не могу. Я жду высокого мужчину.

– Ну хорошо, хорошо. Я слышала, как он ругается в кабинете.

Я надеялась, что он добьется своего, и у меня поднялось настроение. Было без четверти девять, когда дверь открылась. Американец вышел, вытирая платком багровое лицо, и громко выдохнул от облегчения. Он подошел ко мне, вынул из кармана паспорт и протянул его мне. Таков был результат семичасового «битья кулаком по столу и ругани на четырех языках». Переводчик рассказал мне, как было дело. Когда ему сообщили, что клерк сделал какую-то ошибку в паспорте и сейчас исправляет ее, он быстро прошел в ту комнату, где якобы находился клерк. Конечно, никакого клерка, исправлявшего ошибку, там не было и в помине. Тогда он, несмотря на протесты, пошел по всем кабинетам, где выслушивал объяснения и оправдания, и наконец оказался в кабинете товарища Ванштейна, который начал ему объяснять, что паспорт у товарища, которого сегодня нет на работе. Но американца было уже не остановить. Он указал пальцем на кипу бумаг, лежавших на столе, и, явно блефуя, гаркнул:

– Паспорт в этой куче бумаг. Или вы его сейчас же отдадите мне, или завтра наша организация покинет Россию!

И этот истинный большевик отступил под напором американца. Он протянул руку и вытащил из кучи бумаг – мой паспорт!

– Но он еще не подписан в ЧК. Приходите завтра.

– Больше не будет никаких завтра. У вас здесь много солдат. Пошлите одного из них с паспортом в ЧК. А пока он ходит, я покурю в вашем кабинете.

– Но ЧК уже закрыта.

– Ничего, откроют. Я буду ждать вместе с вами в этом кабинете.

Ванштейну ничего не оставалось, как признать себя побежденным. Оставшись вдвоем в кабинете, они завели разговор в дружеском тоне, дожидаясь, пока паспорт совершит свое последнее путешествие и вернется с подписью чекистов. Я очень жалела, что позже в Финляндии у меня отобрали этот исторический документ, впрочем, как и все наши советские документы, кроме бумаги об изгнании нас из Бортников, на которую, по всей видимости, просто не обратили внимания. На следующий день я пришла в АРА, чтобы извиниться за доставленные неприятности и поблагодарить соотечественников, проявивших такое внимание к моей персоне. Я, конечно, чувствовала себя неловко, скрывая от этих замечательных людей, что собираюсь воспользоваться паспортом в самом крайнем случае, если не удастся нелегально выбраться за границу. Я просто не могла вовлекать в незаконные действия людей, которые занимаются такой важной работой. Они спасли жизни многим миллионам русских и вернули надежду тысячам голодающих, потерявшим веру в Бога и людей. Их работа была выше политики, и я не могла позволить себе скомпрометировать этих людей, чтобы их обвинили в том, что они нарушают советские законы и вторгаются во внутреннюю политику России. Наш план побега из России вступал в противоречие с советским законодательством. Кроме того, мои сыновья автоматически становились дезертирами. Поэтому я просто не имела права вовлекать АРА в свои дела.

– Пожалуйста, дайте нам знать, как у вас все сложится. Мы помогаем многим, но они никогда не сообщают нам о своей дальнейшей судьбе, – попросил профессор Кулидж.

Хочу добавить, что позже, уже находясь в Бостоне, я пришла повидаться с профессором Кулиджем, который, как я знала, выразил удивление «выбранным мной таким опасным и необычным способом пересечения границы, когда у меня был паспорт, открывавший передо мной все двери». Я понимала, что должна объясниться с этим чудесным человеком и извиниться перед ним. Теперь я смогла объяснить ему то, что не могла сделать в России, но почувствовала, что он так и не смог принять мою точку зрения. Смею надеяться, что он не испытал ко мне неприязненных чувств, и уверена, что он был не в состоянии понять происходившее в России, как понимала это я.

Но вернемся в Россию. Я приехала в Петроград, отдавая себе отчет, что только угроза отъезда организации Гувера из России заставила комиссара отступить перед натиском «высокого мужчины». Я спрятала паспорт вместе с другими важными документами в надежном месте. Если мне не изменяет память, то срок действия паспорта истекал через три месяца. Жизнь вернулась в прежнее русло, и мы каждый день надеялись, что найдем ключ, который откроет нам дверь из России.