Информация, полученная в Москве, лишний раз убедила в том, что для нас возможен только нелегальный отъезд из России. В этом деле АРА не помощник, и нам лучше держаться подальше от этой организации.

Мы решили, что каким-то образом нам всем следует собраться в Петрограде или в каком-нибудь другом большом городе, бегство из которого привлечет наименьшее внимание. В Осташкове нас знал каждый ребенок. Мы можем допустить ошибку, нас вполне могут схватить, и в любом случае пострадают наши друзья. Мы не могли заглядывать в далекое будущее, но, получив первое письмо, каким-то чудом нашедшее нас, поверили, что нами руководит рука Всевышнего. В первую очередь следовало придумать, как собраться втроем в одном городе.

Ока доверял своему начальнику и поэтому обратился к нему с просьбой помочь отозвать Алека с Польского фронта. Придумали повод для командировки в Москву, и в первую очередь Ока пошел к комиссару, занимавшему высокое положение в военном ведомстве, который когда-то в Осташкове относился к нам очень по-дружески. Он был истинным коммунистом по убеждению и единственным из всех коммунистов, с которыми столкнула нас жизнь, доброжелательным и отзывчивым по натуре. Он сказал Оке, что если тот будет нуждаться в дружеском участии, то может смело приходить к нему. Такой момент наступил, и Ока с мешком зерна, чтобы скрепить дружбу, поехал в Москву к комиссару. Он честно сказал, что просит отозвать Алека с фронта, поскольку мать страдает от одиночества и хочет, чтобы в эти тяжелые времена оба сына были рядом в Осташкове. Комиссара не пришлось долго уговаривать. Он сказал Оке возвращаться домой и прислать ему из Осташкова письменное заявление от начальника Оки. Суть заявления сводилась к следующему. В связи с тем, что товарищ Понафидин является «специалистом по организации рыбных кооперативов», руководство отдела рыбного хозяйства обращается с просьбой перевести его в Осташков. Вопрос был решен положительно, хотя Алек имел весьма смутное представление о рыбном хозяйстве вообще и о создании кооперативов в частности. Он приехал с фронта с высокой температурой, а поэтому перед тем, как приступить к новым обязанностям, получил несколько дней на то, чтобы подлечиться и восстановить силы.

За эти дни произошли изменения, к которым мы, казалось бы, давно уже должны были привыкнуть, но они всегда были подобны «грому с ясного неба». Отдел рыбного хозяйства в Осташкове в скором времени должен был прекратить существование! Это означало не что иное, как возвращение моих сыновей на службу в армию. Однако мы знали, что потребуется как минимум несколько недель, чтобы ликвидировать такую большую организацию. За это время можно было предпринять какие-то меры.

Ничто из проявлений большевизма не оказывало такого губительного воздействия на страну, как каждодневный обман, ставший неотъемлемой частью существования. Без обмана нельзя было ступить ни шагу. Требовалось обмануть, чтобы достать еду и одежду. Надо было действовать подкупом и обманом, чтобы тебя не выгнали из собственного дома. Приходилось поступать неэтично, даже незаконно, но мы считали это временным явлением, продиктованным военным временем. Мы полагали, что имеем полное право и, мало того, должны приложить все силы, чтобы перехитрить, обмануть, ввести в заблуждение большевиков.

От нас требовалась вся изобретательность, которая развилась в нас за четыре года, что мы ощущали себя в шкуре животных, на которых постоянно ведется охота, чтобы привести в жизнь план переезда в другой город. Все ценные вещи, которые нам в свое время удалось спрятать, теперь должны были пойти на взятки. Ока объяснил своему начальнику, что перевод в петроградский отдел рыбного хозяйства – единственная возможность спастись ему и брату от военной службы; в любом случае ему надо поехать в Петроград для решения вопроса с трудоустройством. Начальнику даже не пришлось выдумать причину, по которой Ока должен был поехать в Петроград. Сын получил официальную бумагу, в которой было сказано, что он направляется для решения вопроса о переводе в петроградский отдел рыбного хозяйства. Мы продали часть спрятанных ценностей, так что Ока имел на руках солидную сумму денег.

С помощью друзей и взяток Ока сумел найти работу и для себя, и для брата. Алек получил место специалиста по строительству мостов, а Ока – руководителя отдела астрофизики. Такое было возможно только в Советской России! Алек, юрист с университетским дипломом, во время войны был военным инструктором, а теперь собирался строить мосты; Ока, тоже юрист по образованию, работавший в отделах лесной и рыбной промышленности, вдруг оказался способен возглавить отдел, даже название которого мало о чем ему говорило! Уладив все дела, найдя жилье на неприметной улочке вдалеке от наших знакомых, Ока пошел в отдел рыбного хозяйства, чтобы подписать документы, необходимые для покупки обратного билета в Осташков. Здесь его ждал новый удар: петроградский отдел был ликвидирован, и, следовательно, он не мог получить разрешение. Ока в очередной раз оказался в крайне затруднительном положении. В 1918 году он попал точно в такую же ситуацию, когда не мог выбраться из Петрограда. Только с помощью знакомого еврея ему удалось вернуться домой. В те дни практически ни одно дело не обходилось без евреев, которые умели завязывать нужные знакомства; они действительно многое могли сделать и не раз выручали нас.

И на этот раз Ока пошел к ним и получил официальный документ с печатью и своей фотографией, согласно которому он направлялся в Осташков для «проверки работы Красного Креста». С помощью этого документа Ока благополучно вернулся домой.

После его возвращения мы активно занялись подготовкой к отъезду из Осташкова. Ни корова, ни фортепиано не принадлежали нам с тех пор, как отменили частную собственность; нам предоставили их «во временное пользование». Но опять нам помогло существовавшее различие между большевистской теорией и практикой и девиз: «Все возможно, если знать, как и к кому обращаться». Мы продали евреям корову за четыре с половиной миллиона рублей и фортепиано за пять миллионов. Я никогда не мечтала стать миллионершей, а уж тем более мультимиллионершей и, хотя знала ценность – или, точнее, бесполезность – рубля, была преисполнена благоговения. Миллион не важно чего – спичек или бактерий – производит впечатление!

За корову с нами расплатились за две ночи. В первую ночь покупатель принес мешок, сказав, что в нем два миллиона.

– Я не считал деньги, но уверен, что все правильно. В мешке пачки по тысяче рублей. Захотите проверить – пересчитайте и скажите мне, если в какой-нибудь из пачек будет не хватать денег. Я готов тут же возместить недостающее, – добавил он.

Казалось бы, годы большевистского правления приучили нас к исчезновению серебра и золота и головокружительному падению бумажного рубля, но я не могла так пренебрежительно отнестись к этим миллионам. Мальчики добродушно отнеслись к проявленному мной глупому упрямству. Мы заперли двери и окна, мешок с деньгами поставили на пол, сели за стол и принялись пересчитывать деньги. Купюры были в основном достоинством в 100 рублей, в 1000 рублей и немного более мелких. В первую ночь нам принесли немного меньше двух миллионов, зато во вторую денег оказалось больше, так что в целом сумма соответствовала той, о которой мы договорились.

Все ценное, что нам удалось спрятать, и те вещи, которые мы не брали с собой в Петроград, мы обменяли на продукты – вяленую рыбу, зерно и муку. Все это мы оставили у друга, договорившись, что если наше пребывание в Петрограде затянется, то мы будем по мере необходимости забирать эти продукты. В случае, если «с нами что-то случится» и мы не вернемся, друг должен был сообщить Вере, которая найдет способ забрать продукты.

Нашего дорогого преданного Цыгана забрала кузина, которая была с нами, когда умер мой муж, и часто приезжала в Осташков. Цыган, очень консервативный в своих привязанностях, неожиданно подружился с кузиной, и мы знали, что ему будет хорошо у нее. Она написала, что Цыган сам назначил себя телохранителем и ни на шаг не отходит от нее ни днем ни ночью. Кот сдох, а фокстерьера Дейзи мы взяли с собой. На станции Дейзи произвела сенсацию. Надо было видеть реакцию штурмующей поезд толпы на появление собаки! Несмотря на крайне скудное питание, к старости наша собака страшно растолстела, и я, боясь ненужных осложнений, старалась не упускать ее из поля зрения. Рядом с нами оказался мужчина, с которым мы были немного знакомы, и, услышав довольно резкие замечания в наш адрес, решил вмешаться:

– Американцы любят собак. Эта женщина – американка. Она приехала, чтобы посмотреть, какую может оказать нам помощь. И она привезла с собой свою любимую собаку.

В момент все изменилось.

– Освободите проход.

– Пропустите американку.

Благодаря Дейзи мы с ней сравнительно удобно устроились в купе, а мальчики провели ночь, сидя на мешках в коридоре.

Примерно в 2 часа ночи дверь на черную лестницу нам открыл седой господин, который проводил нас в новое и последнее наше пристанище в России. У него были хорошо обставленные комнаты, фортепиано, прекрасная библиотека. Он еще не подвергся «реквизиции»: пока города пострадали меньше, чем разбросанные по стране имения. Ока договорился, что они с Алеком будут спать в маленькой комнате, а я на раскладушке за книжным шкафом в углу большой гостиной. Хозяин квартиры, холостяк, был слабого здоровья, и мы договорились, что вместо платы за жилье я буду выполнять домашнюю работу и готовить. В квартире были еще комнаты, в которых жили другие люди, а кухня была общая.

Уставшие с дороги, замерзшие, мы вынули только те вещи, которые могли пригодиться нам для того, чтобы с удобством провести остаток ночи, и обсудили, куда лучше всего спрятать, на данный момент, то, от чего зависело наше будущее, – большой пакет с вещами, долларами и фунтами от миссис Клемент и важными документами. На ночь мы положили пакет под мою раскладушку, легли спать и тут же заснули. Внезапно я проснулась. По квартире кто-то ходил. Я встала и тихо приоткрыла дверь. Передо мной был длинный коридор, соединявший гостиную с кухней, в которой горел свет. Я услышала мужские голоса, тяжелый топот, а затем у меня в жилах застыла кровь! Я увидела, как несколько матросов направляются в комнату нашего хозяина. В то время обыски, проводимые матросами, вселяли настоящий ужас. Не было никакой надежды увидеть среди них знакомого или просто дружески расположенного человека. Я закрыла дверь, моля Бога, чтобы Дейзи не начала лаять, и бросилась в комнату к мальчикам. Я разбудила их, шепнув:

– Моряки обыскивают дом.

Они мгновенно проснулись и стали искать, куда спрятать деньги и документы. Ока спросил, как я думаю, спят или нет наши соседи напротив.

– Думаю, спят, – ответила я.

– Тогда надо их предупредить. Может, им тоже надо что-то спрятать.

Ока тихо постучался к соседям и предупредил их об обыске, за это время мы с Алеком развязали пакет. Думаю, что мы чувствовали то же, что чувствует крыса, попавшая в западню. Письма мы спрятали между страницами книг в библиотеке, очень надеясь, что во время обыска они не станут просматривать все книги. Советские деньги мы решили не прятать. Во-первых, их было слишком много, а во-вторых, они были самым безобидным из всего, что мы имели. Но главное, обыск мог закончиться сразу, как только матросы увидели бы эти деньги. Затем мы выключили свет и легли, чтобы они, войдя в комнату, подумали, что мы спим. В квартире звучали мужские голоса и тяжелые шаги, но к нам никто не заходил. Мы лежали, вздрагивая от каждого звука. Казалось, прошло несколько часов, когда тяжело хлопнула входная дверь. Мы осторожно приоткрыли дверь в коридор. Похоже, все ушли, но в кухне по-прежнему горел свет и слышались шаги хозяина. Ока, стараясь идти как можно тише, подошел к двери в кухню и увидел, что там нет никого, кроме хозяина. Постепенно стали открываться другие двери, и все жильцы собрались на кухне, чтобы узнать, каким чудом удалось спастись от обыска.

Вот что рассказал нам хозяин. В то время были национализированы все дома. Частной собственности не было, и, следовательно, никто не отвечал за ремонт. Были созданы «домовые комитеты», которые устанавливали плату за проживание в домах, типа нашего, и из этих денег должны были выделяться средства на ремонт. Комитет отвечал за всех жильцов, даже за тех, кто останавливался на одну ночь, и должен был обо всем сообщать в соответствующие органы. Эта система упрощала наведение порядка в городе. Наш хозяин был председателем домового комитета, и матросы приходили к нему за информацией о «контрреволюционерах», которых проследили до нашего дома; они зашли в квартиру доктора, жившего несколькими этажами выше. Наш хозяин был вынужден вместе с матросами подняться в квартиру доктора. Оказалось, что у доктора ночевал его шурин. Квартиру обыскали, шурина арестовали, а вместе с ним и доктора, который не сообщил о постояльце. Председателя домкома, нашего хозяина, не арестовали только потому, что доктор взял всю вину на себя. Нашего хозяина использовали как свидетеля, а потом отпустили досыпать. Когда спустя несколько недель мы покидали Петроград, доктор все еще находился в тюрьме, и его жена не могла установить с ним контакт и ничего не знала о его судьбе.