В июле 1921 года мы узнали об Американской организации под руководством Гувера по оказанию помощи, а вскоре выяснили, что ее представительство находится в Москве. Эта новость заставила нас забыть обо всем. Мои мальчики были уверены, что наши друзья в Соединенных Штатах, конечно, воспользуются этой блестящей возможностью, чтобы установить с нами прямой контакт. Они решили, что мне необходимо поехать в Москву и разыскать представительство АРА. Мне опять пришлось столкнуться с бюрократической волокитой, чтобы получить разрешение на поездку в Москву для обследования у окулиста. В конце концов я все-таки получила разрешение и приехала в Москву. Друзья рассказали, что видели в Москве легковые машины и грузовики с американским флагом и буквами АРА на бортах, но никто не знал, где расположено представительство.

Сейчас кажется невероятным, что в таком городе, как Москва, было невозможно узнать местонахождение столь крупной и серьезной организации. Но именно так все и было. В городе царил страшный беспорядок. Не было телефонных книг, из которых можно было бы узнать нужный телефон, справочных бюро, чтобы узнать интересующий адрес, не было складов, бакалейных лавок, пекарен, где раньше можно было получить сведения о ближайших соседях. Мне было неоткуда получить информацию.

Наконец, я решилась пойти в Комиссариат по иностранным делам, где уже однажды была и где у меня состоялся крайне неприятный разговор с товарищем Ванштейном. К нему-то я и пошла. Я объяснила ему, что американка и хочу узнать, где могу найти сотрудников Гувера.

– Я помню вас, – произнес он мерзким голосом. – Вы уже приходили ко мне с требованием восстановить американское гражданство. У вас взрослые сыновья. Что вам понадобилось на этот раз?

Он сказал, что тоже слышал о представительстве Гувера в России, но пока американцы еще не приезжали.

– Не могли бы вы тогда дать мне адрес Друзей[31], которые, насколько мне известно, продолжают работать в Москве.

– Они были здесь, но мы их выслали из России.

– Ну хорошо. Дайте тогда адрес английского торгового представительства в Москве. Они могут что-то знать о моих друзьях.

– Они тоже уехали, – ответил он сердито. – Можете обойти всю Москву, но не найдете ни одного американца или англичанина.

Он вышел из-за стола, подошел к шкафу и открыл дверцу. Я увидела кипу английских газет. Мое внимание привлек заголовок: «Помощь Грузинской республике». Что произошло? Грузия стала республикой? Дверца шкафа закрылась перед моими излишне любопытными глазами, товарищ повернулся ко мне и одарил ехидной улыбкой, словно говоря: «Ничего ты не добьешься!»

Я вышла от него с твердой уверенностью, что все, о ком он говорил, по-прежнему находятся в Москве. Я была уверена, что все иностранцы постоянно приезжают в это здание, и решила устроить здесь наблюдательный пункт.

В первой комнате, у окна за справочным столом, сидела женщина, жена дворника, работавшего в царском Министерстве иностранных дел. Я объяснила ей, что мне сказали подождать ответ на заявление, и спросила, не могу ли посидеть здесь.

– Конечно. Садитесь и ждите.

Мы разговорились. Она рассказала мне уже большую часть своей жизни, когда в комнату вошел красноармеец и сел на подоконник рядом с ее столом. Она тут же переключила свое внимание на мужчину.

– Посмотри! – воскликнула она, показывая на пожилую женщину в видавшей лучшие времена одежде, которая в этот момент переходила улицу. – Ну и вид! Буржуйка, должно быть, ищет, где найти дрова, чтобы растопить печку. Такие, как она, имели обыкновение приходить в кухню, чтобы устроить разнос поварихе за пересоленный суп или выговаривать прачке, у которой болит спина, что белье плохо отбелено. Вот теперь пусть у нее все болит!

Красноармеец, как и я, проводил глазами женщину, переходившую улицу, а затем повернулся к собеседнице и сказал:

– Товарищ, ты думаешь, теперь стало лучше и все равны? Сейчас тоже есть те, кто занимают высокое положение, и единственное различие в том, что раньше правители были образованными людьми и знали, как сделать страну богатой. Теперь даже нет соли, чтобы пересолить суп, а спина болит, потому что женщины пытаются выстирать белье без мыла. Вот наше равенство.

Я не верила собственным ушам. Такие речи в таком месте! Не знаю, как долго я просидела в комнате, внимательно вглядываясь во всех входящих и выходящих в надежде разглядеть иностранца. Наконец я была вознаграждена за долгое ожидание. Вошел высокий, гладко выбритый мужчина; по нему было сразу видно, что он англичанин.

Я бросилась к нему, торопливо объясняя свою проблему.

– Конечно же мы все здесь. Я работник торгового представительства. Сотрудники Гувера жили в гостинице, но недавно переехали в другое место. Я слышал, что им предоставили прекрасные помещения под представительство, но адреса я не знаю. Мне кажется, вам надо пойти к Друзьям; они наверняка знают их адрес.

И он дал мне адрес Общества друзей Советской России.

Горячо поблагодарив англичанина, я отправилась в гостиницу, где располагалось общество. Я подошла к мужчине за стойкой.

– Вы не могли бы назвать мне номера комнат, которые занимает американская организация, – обратилась я к нему.

– Кого вы хотите видеть?

– Любого члена организации.

– Фамилия?

– Я не знаю их по фамилиям. Я могу поговорить с любым американцем.

– Послушайте ее! – обращаясь в пространство, вскричал он. – Она подходит ко мне, чтобы встретиться с кем-то, но не может сказать, с кем именно!

– Но я же объяснила вам, – не теряя терпения, по возможности кротко ответила я. – Я могу поговорить с любым официальным представителем организации.

– Я не могу знать всех, кто здесь находится. Слишком много людей.

– Но у вас же наверняка есть списки временных владельцев помещений, – отважилась возразить я.

– Конечно, есть.

– Не были бы вы столь любезны дать мне прочесть списки. Я бы нашла фамилии американцев.

– Списки секретные, я не могу давать их кому попало, – отрезал он.

Я уже потеряла всякую надежду уговорить его, когда он подозвал стоявшего в дверях солдата и сказал:

– Отведи эту гражданку к американцам.

Я отдала ему все документы, паспорт и затем в сопровождении солдата пешком пошла наверх (лифты давно не работали). Американская организация занимала целый этаж. Комнаты почти до потолка были заполнены коробками и пакетами. В одной из комнат я нашла симпатичную девушку-ирландку, единственного представителя организации. Стенографистка, сидевшая в глубине комнаты, была, как мне показалось, русской еврейкой. Я объяснила свою проблему, но девушка, как и англичанин, тоже не знала нового адреса АРА. Она сказала, что они выехали из гостиницы «Савой»[32], и добавила, что такая большая организация не могла уехать, не оставив в гостинице нового адреса.

Мы разговорились, и я спросила девушку, которая уже прожила какое-то время в России, позволяет ли их деятельность увидеть то, что скрывается за фасадом, и понимают ли они, что в действительности происходит в России.

– Нам, конечно, сложно судить обо всем, но я думаю, что мы смогли разобраться в том, что Советское государство делает для улучшения жизни детей. А делается очень много, и другие государства могли бы с пользой для себя применять созданную здесь систему.

Зная по опыту, насколько расходятся большевистская теория и практика, я выпалила, неожиданно для себя:

– Вам, очевидно, показывали и рассказывали только то, что хотели сами большевики и во что вы должны были поверить.

При этих словах девушка, сидевшая в глубине комнаты, подняла голову и бросила на меня убийственный взгляд. Мне сразу стало ясно, что она поняла, что я сказала. Теперь было уже поздно ругать себя за неосторожное высказывание. Стенографистка встала и вышла из комнаты. Мне хватило несколько минут, чтобы шепнуть:

– Эта девушка понимает английский язык!

– О нет, что вы! Она не понимает разговорного английского. Она просто переписывает английские тексты, не более того.

– Нет, она понимает наш язык, – еле шевеля губами, поскольку русская вернулась в комнату, прошептала я. – Она шпионка.

И эта милая, наивная ирландская девушка ответила мне:

– Нет, вы ошибаетесь. Она может копировать буквы, но никогда не сможет ни понимать, ни говорить по-английски.

Стенографистка скромно заняла свое место, и я решила, что мне надо срочно забрать свои документы и исчезнуть (если еще не слишком поздно), пока девушка не доложила обо мне. Я быстро попрощалась, помчалась вниз и, трясясь как осиновый лист, попросила вернуть оставленные документы. Документы мне отдали, и я как можно быстрее припустила от гостиницы, стараясь увеличить расстояние между собой и девушкой, взгляд которой я не могу забыть до сих пор.

Я пришла в «Савой», но нашла там таких же необщительных дежурных, как и те, с которыми я уже имела дело. Что могло быть причиной попытки скрыть местонахождение людей, которых я рано или поздно должна была найти? Я расспрашивала служащих в гостинице, а в ответ слышала только: «Да, американцы были здесь, но никто не знает их нового адреса». Они меня, конечно, обманывали. Наконец мне все же сказали, что в гостинице живет человек, который знает, куда переехали американцы. В данный момент его нет в гостинице, но он вернется через полчаса. Когда мне назвали его фамилию, я решила немедленно уходить из гостиницы! Поблагодарив, я сказала, что пока схожу по делам, и поспешила уйти как можно дальше от гостиницы. Я бесцельно брела по улице, размышляя, какие еще можно предпринять шаги, и чуть не нос к носу столкнулась с начальником Оки, очень влиятельным и, по всей видимости, дружески расположенным к нам, но одним из самых беспринципных людей, каких я когда-либо встречала. Он был дворянином, занимал высокое положение в прежние времена, был очень приятным в общении, но не вызывал доверия. Я рассказала ему о своих злоключениях, и он обещал добыть всю необходимую мне информацию. Во время нашего разговора мимо проехала машина с маленьким «Юнион Джеком»[33] на капоте.

Машина завернула за угол. Мы побежали следом. Мой спутник обогнал меня, и когда я завернула за угол, то увидела, что он энергично машет мне рукой. Машина остановилась у здания, на котором висела табличка «Британское торговое представительство».

А ведь товарищ Ванштейн уверял меня, что все иностранцы покинули страну! Я вошла в здание и увидела англичанина, с которым разговаривала в Комиссариате по иностранным делам. Он очень удивился, когда я ему рассказала, как провела этот день.

– Не понимаю, зачем им было врать, – сказал он, – если в этом нет никакой необходимости. Они делают тайну, заранее зная, что она все равно будет раскрыта.

В представительстве мне, наконец, дали адрес. По мнению моих родственников, которым я рассказала, где побывала за этот долгий день, я прошла около десяти миль. И все-таки я нашла штаб-квартиру АРА! Там творилось что-то невообразимое. Я смотрела на этих молодых американцев как на пришельцев с другой планеты. Молодые люди расставляли мебель, подключали офисное оборудование. Они были озабочены тем, что в дверях либо нет замков, либо они не работают.

– Все-таки удивительные люди эти русские! Такой великолепный дом, такие полы, такой интерьер – и такая разная мебель! И двери не закрываются! – удивлялись они.

Они не понимали, что находились в доме, из которого новая власть выгнала хозяев, что сначала дом был разграблен – сняли даже дверные замки, а потом сюда привезли награбленное из других домов. Но я не стала ничего им говорить, поскольку вместе с американцами работали русские.

Меня приняли мистер Кэрролл, возглавлявший московское отделение АРА[34], и мистер Тернер, у которого были письма для меня.

Они оказали мне сердечный прием, понимая, что впервые за долгие годы я находилась среди соотечественников и чувствовала себя в полной безопасности. Они отнеслись ко мне с такой теплотой, с таким сочувствием, что мне стоило огромного труда сдерживать подступившие к горлу рыдания. Тернер передал мне письмо от моего племянника Клемента Кохрана; первое письмо, написанное без оглядки на цензуру. Мне объяснили, что в соответствии с соглашением между Соединенными Штатами и Советами американским гражданам предоставляется возможность беспрепятственного выезда «из пределов РСФСР»[35].

Моя фамилия включена в список на выезд на том основании, что после смерти мужа мне автоматически возвращается американское гражданство.

Меня всячески пытались убедить воспользоваться разрешением и уехать из России. Все мои друзья в Америке считали, что сделать это просто необходимо; Кэрролл и Тернер убеждали написать прошение и срочно покинуть страну. Но разрешение касалось только меня; сыновья не имели права выехать из России, а значит, вопрос был закрыт. Оставить их и уехать туда, где я окажусь в безопасности, но не буду иметь ни минуты покоя, постоянно терзаясь мыслями, живы ли они? Нет, об этом не могло быть и речи. Мы столько вместе вынесли, что я даже не могла подумать о разлуке с ними. Что бы ни случилось, мы должны быть вместе. Думаю, что эти милые американцы, жившие в обстановке столь отличной от обстановки в современной России, не могли принять мою точку зрения.

– Вы сделаете только хуже и себе, и своим сыновьям. Если вы уедете, они будут только рады, что вы оказались в полной безопасности. Им будет намного тяжелее, если вы будете вместе с ними переживать эти тяжелые времена, – убеждали они.

Но меня не могли убедить никакие их доводы. Ничто не могло заставить меня уехать из России без моих мальчиков. У меня не было ничего и никого дороже моих сыновей, и я хотела разделить их судьбу, какой бы она ни была.

Организация Гувера честно выполняла условия договора и не вмешивалась во внутренние дела России, и я поняла, что не могу обсуждать с американцами вопрос нелегального выезда из страны всей нашей семьи. Поэтому я просто получала невыразимое наслаждение от разговора с близкими друзьями и возможности отправить письма в Америку. Помимо писем мне передали деньги – английские фунты, присланные друзьями, и пакет с едой на обратную дорогу. В пакете была банка консервированной курицы, которую я привезла домой, и она придала почти забытый аромат нашей отварной картошке; банка кофе, – при экономном использовании по утрам в качестве добавки к ржаному кофе мы растянули эту банку на много дней. В пакете были еще шоколад и свечи – это была уже настоящая роскошь!

Мой рассказ о поисках АРА насмешил англичанина, но он не понял всей трагичности ситуации – народ обманывали. Мои друзья в Москве считали представительство квакеров советским институтом, а квакеры доверчиво работали через Советы, которым ничего не стоило создать впечатление, что квакеры помогают, исходя исключительно из политических симпатий, что фактически это американские большевики, которые приехали, чтобы помочь своим товарищам в России. Когда организация Гувера приехала в Россию, использовались все средства, чтобы помешать американцам входить в контакт с противниками большевизма. Явное тому доказательство – ребяческая попытка чиновников помешать мне узнать адрес организации. Активно распространялся слух, что продовольствие в Россию прислал американский пролетариат в знак политической симпатии к Стране Советов. Все строилось и продолжает строиться на обмане. В сообщении, появившемся в советской прессе в связи с выборами мистера Гувера на пост президента США, говорилось примерно следующее. Фамилия вновь избранного президента знакома нашим крестьянам. Это мистер Гувер. Один из самых крупных капиталистов самой крупной капиталистической страны Соединенных Штатов. Это он во время голода в России поставлял и распределял продукты и медикаменты, купленные Советами в Америке по высокой цене.

В то время в России мне трудно было объяснить людям, что АРА – общественный институт, приехавший в Россию с гуманной целью – спасти страну от голода; что деньги поступают от отдельных лиц, церквей, организаций, вне зависимости от их политических и религиозных убеждений, что конгресс проголосовал о выделении финансирования исключительно из сострадания к голодающим.

Я возвращалась домой в приподнятом настроении. Я не только получала письма из Америки; теперь я знала, что в Москве есть друзья, к которым я могу обратиться в трудную минуту. Присланные друзьями деньги я зашила в меховую шапку. Помню, как испугалась, когда, поскользнувшись на обледеневшем тротуаре, упала, шапка слетела с головы, а я несколько секунд не могла подняться и подобрать шапку с ценным содержимым.

В этот раз мне посчастливилось не просто купить билет, а с указанием места. Даже днем в вагонах было темно; вместо выбитых стекол окна забили фанерой. Ночью поезд не освещался, и я достала одну из подаренных свечей, благодаря чему стала самой важной персоной в вагоне! Передавали папиросы, чтобы прикурить у «товарища со свечой». Время от времени к «товарищу со свечой» обращались с просьбой на несколько минут дать свечу, чтобы найти вещи. Вагон был переполнен; люди сидели и стояли в коридорах и в тамбурах. Наконец, все более или менее угомонились и, сидя по четыре и даже по шесть человек на полке, попытались заснуть. Я погасила свою драгоценную свечку и заснула, вытянувшись в струнку и всунув ноги между двумя мужчинами, сидевшими на полу между полками. Меня разбудил громкий крик:

– Хватайте его! Хватайте! Он украл мое мясо!

Поднялся невообразимый шум, на фоне которого прозвучал мощный голос:

– Вот он! Здесь! Товарищ со свечой, посветите!

Я зажгла свечу. Несколько человек держали мужчину, судорожно прижимавшего к себе мешок с мясом. Тут же состоялось заседание военного трибунала. Пострадавший объяснил, что ехал на верхней полке и положил мешок с мясом под голову; несколько человек подтвердили его слова. Он проснулся, почувствовав, что кто-то вытаскивает у него из-под головы мешок. Это мясо он выменял на шинель. В те дни еда была дороже золота, и человек, укравший мясо, не мог рассчитывать на милосердие. Когда виновный признал факт воровства, приступили к обсуждению меры наказания. В этот момент я пожалела, что мистер Тернер вложил мне в пакет свечи. Наконец суд вынес решение: 50 ударов по голой спине солдатским ремнем. Вора раздели, привязали к полке и приступили к экзекуции. Следы от ремня оставляли кровавые полосы; с каждым ударом несчастный кричал все громче и громче. В вагоне было несколько женщин. Мы понимали, что кража продуктов – серьезное преступление, которое не должно оставаться без наказания, но смотреть на это было выше человеческих сил. Мы попытались протестовать, но, поскольку никто из мужчин не обращал на нас внимания, я погасила свечу. Еще какое-то время слышались крики и проклятия, а потом все стихло. Постепенно вагон успокоился, а путешественники крепче, чем прежде, вцепились в свои сумки и мешки.