С этого времени мы более или менее регулярно получали корреспонденцию, из которой узнавали, какие действия предпринимают друзья по нашему спасению. По всей видимости, друзья поручили вести переписку моему племяннику мистеру Клементу Кохрану, старшему сыну моего брата, которого я не видела с тех пор, как шестнадцатилетним юношей он приезжал к нам в Россию. В Америке и Европе он обращался ко всем, кто мог бы найти способ помочь нам уехать из России и разыскать Георгия.

Мы ничего не знали о внешнем мире, и, казалось, свыклись с однообразной жизнью, основной целью которой было иметь достаточное количество еды и одежду и, самое главное, держаться в тени и не вызывать подозрений. Как-то Алек, приехавший ненадолго домой, пришел ко мне с неожиданным сообщением: меня хотел видеть военный комиссар. Мы не могли взять в толк, зачем я ему понадобилась. Мы не впали в панику по той простой причине, что знали комиссара как очень порядочного человека. Я пошла к нему вместе с Алеком. Комиссариат бурлил; входили и выходили красноармейцы, пробегали машинистки и делопроизводители. Комиссар вежливо попросил нас посидеть в приемной, пока у него закончится важное совещание.

Приемная показалась нам удивительно знакомой. Мебель, обитая французской тканью, светло-желтой с вышивкой, стулья в стиле Людовика XV, портьеры на дверях и шторы на окнах из одной материи, красивой, но непрочной. Диваны и стулья имели весьма неприглядный вид: в пятнах, потертые, поскольку на них сидели солдаты в шинелях. Мы сразу узнали мебель одной из самых богатых семей Осташкова. Я не могла представить более неподходящую мебель для военного комиссариата. Такое варварское, небрежное отношение к вещам! Вот вам и ответ на вопрос, куда все исчезает в России.

Вскоре комиссар освободился и пригласил нас в кабинет. Он принял нас по-дружески и сделал удивительное предложение. Он объяснил, что хочет создать «военную ферму» в Осташкове, с пастбищем, с зимним фуражом для кавалерийских лошадей, а кроме того, чтобы там выращивались зерновые культуры, овощи и была молочная ферма. Одним словом, все, в чем нуждается армия.

– Но все мои попытки ни к чему не привели. Я не могу найти хорошего управляющего, который бы думал не о собственном кармане, а о том, как лучше справиться с порученным делом. Во всех совхозах мы сталкиваемся либо с непрофессионализмом, либо с непорядочностью, либо и с тем и с другим. – И, немного помолчав, комиссар сделал потрясающее заявление: – Я понял, что только вы, бывшие помещики, можете создать по-настоящему эффективное хозяйство. Ваше имение в Бортниках было самым лучшим в нашей губернии. Я знаю, что вы как американка имели к этому самое непосредственное отношение, и уверен, что если вы возьметесь за дело, то будете делать его честно. Вот мое предложение: выберите любое из пяти имений (он перечислил их, в том числе и Бортники), самое подходящее с вашей точки зрения. Вы будете осуществлять общее руководство, а один из ваших сыновей, по вашему выбору, будет вашим помощником; его придется освободить от работы, которую он сейчас выполняет. Пока я не хочу устанавливать вам зарплату, но вы будете иметь все, что пожелаете, и вам будет предоставлена полная власть.

Я потеряла дар речи. Меня охватило ликование. Комиссар считает, что мы, презираемый класс, считавшийся врагами народа, можем приносить пользу, содействовать развитию экономики страны; народ уверен в нашей честности, работоспособности и деловых качествах. Не могу описать, какое чувство благодарности я испытывала в этот момент к комиссару.

Как только я обрела способность говорить, тут же, не посоветовавшись с Алеком, я категорически отклонила предложение. Я выразила признательность за оценку деятельности крупных землевладельцев, искренне поблагодарила за лестное мнение о нас, но сказала, что после долгих лет преследования, когда нам чудом удалось вырваться из петли, наброшенной на шею каждого помещика, нас перевели в разряд пролетариев, и теперь мы не должны жить в постоянном страхе ареста. Так стоит ли опять совать голову в петлю? Если я приму предложение, то, выполняя возложенные на меня обязанности, буду вынуждена требовать четкого выполнения своих распоряжений, чтобы обеспечить бесперебойную работу хозяйства; у меня должны быть пользующиеся доверием работники, которые будут надлежащим образом ухаживать за скотом и лошадьми.

– Все это будет сопряжено с большими трудностями, – сказала я, – поскольку товарищи понимают свободу как возможность работать, только тогда и как им хочется. Каждый приказ, каждое распоряжение мое или моего сына будут рассматриваться ими как наше желание установить «крепостничество». Мы опять станем «тиранами» и «кровопийцами».

– Нет, нет, вы будете обладать всей полнотой власти, и в этом я окажу всестороннюю поддержку. Мы установим воинскую дисциплину.

– Это нас не спасет. Мы будем промежуточным звеном. Приказы будут поступать через нас, и мы станем потерпевшими. Я уверена, что вы встанете за нашей спиной, но, предположим, получите повышение по службе или будете уволены. Смогу ли я рассчитывать на человека, который займет ваше место? Не захочет ли ваш возможный преемник свести счеты с возрожденной буржуазной семьей, вернувшейся к привычной тактике угнетения помещиком несчастных крестьян? Не приведут ли обвинения моих сыновей и меня «к стенке», которой нам удалось избежать? Я, конечно, искренне благодарна вам за доверие, но боюсь принимать ваше предложение.

Наш разговор продолжался довольно долго, и, наконец, комиссар дал нам две недели на размышления и выразил надежду, что мы оценим все положительные стороны его предложения. Его последний довод заставил меня содрогнуться от страха.

– Хорошенько все обдумайте, я считаю, что вы добровольно согласитесь с моим предложением. Вы женщина, и я, конечно, не собираюсь заставлять вас силой. Это то, что касается лично вас. Совсем иначе обстоит дело с вашими сыновьями.

Прощаясь, мы обменялись дружеским рукопожатием. Что же он имел в виду?

И сейчас, в 1931 году, я задаюсь вопросом, не было ли это предвестником добровольного согласия тысяч крестьян, которых грубо принудили к «добровольной» коллективизации?

По дороге домой мы обсуждали полученное предложение. В нем было много привлекательного для нас. По крайней мере, один из братьев освобождался от военной службы и, возможно, со временем удалось бы освободить и другого. Включившись в эту работу, мы могли продемонстрировать, как может работать государственное хозяйство, если им руководят честные и грамотные люди. С другой стороны, мы прекрасно понимали, что неизбежно встретим противодействие со стороны работников. Ни один из работников не станет работать больше, чем положенные восемь часов, и будет выполнять работу, как ему заблагорассудится. Нельзя решать голосованием, что делать, если во время жатвы пошел дождь, или искать или нет заблудившуюся корову, или надо ли ухаживать ночью за заболевшим животным. Кто будет работать сверхурочно и как? После долгих дебатов мы решили категорически отказаться от предложения комиссара.

Прошли две недели, и мы решили не давать о себе знать. Наконец, комиссар послал к нам нарочного узнать, почему мы тянем с ответом. Мальчики решили, что мне лучше не ходить в комиссариат, и Алек отправился один. Комиссар, как всегда, оказал ему сердечный прием и внимательно выслушал доводы Алека, объяснявшие наш отказ.

– Ну что ж, – со смехом сказал комиссар. – Вы оказались более чем правы. Я уезжаю, и тот, кто придет на мое место, смотрит на все иначе, нежели я.

Позже мы узнали, что комиссар не получил повышения, как я дипломатично выразилась, а был не только снят с должности, но и исключен из партии, поскольку был недостаточно «верным революционному духу партии».

Примерно в то же время знакомый пришел к нам с набитым портфелем и попросил спрятать, поскольку в нем были компрометирующие документы; если их найдут, то многие пойдут под расстрел. Ока все еще работал в отделе рыбного хозяйства, и его моторная лодка стояла в небольшой бухте. На берегу располагались склады отдела, которые круглосуточно охранялись красноармейцами. Посторонние не могли пройти на охраняемую территорию. Ока спрятал этот «взрывоопасный» пакет с бумагами в моторном отсеке. Через несколько дней Ока уехал по рабочим делам в Петроград, и Алек (у него еще продолжался отпуск), время от времени проверял моторку.

Однажды ночью (Ока еще не вернулся из командировки) в Осташкове провели облаву и арестовали более 50 человек. Из нашего дома взяли одного молодого человека. Они не стали стучаться в ворота, а перелезли через забор и подошли к нашей двери. Цыган предупредил нас лаем.

Мы не спали и были готовы к приходу «нежданных гостей». Эти ночные визиты так действовали на нервы, что некоторые семьи ложились спать только после 2 часов, чтобы спокойно проспать остаток ночи; в это время крайне редко приходили с обысками.

На следующий день к нам пришла жена одного из арестованных и попросила, чтобы мы в ее присутствии сожгли бумаги, которые ее муж попросил Оку спрятать. Пока их арестовали только по подозрению, сказала она, но если обнаружат документы, в которых фигурируют фамилии и конкретные факты, то их будет уже не спасти.

Я объяснила ей, что мы не можем сжигать бумаги в комнате. Если к нам неожиданно войдут, то не удастся скрыть следы «преступления». Кроме того, ее приход к нам наверняка вызовет ненужные подозрения. Я потребовала, чтобы она ушла и больше не приходила к нам, пообещав, что мы с Алеком придумаем, как избавиться от опасных документов. Насмерть перепуганная женщина хотела собственными глазами увидеть, как будут уничтожены бумаги, фактически являвшиеся смертным приговором ее мужу и его друзьям, но я убедила ее, что нам можно доверять. Мы с Алеком долго думали, как уничтожить бумаги, и, наконец, он решил сходить к другу, который часто выручал нас советами. Друг согласился, что наша комната не самое подходящее место для избавления от документов, и предложил сжечь их в его доме, где было много комнат с печами и мы могли следить из окон за всеми прохожими. Алек взял большую корзину с инструментами, чистые тряпки и пошел в бухту, где стояла моторка Оки, невнятно пробурчав охране, что брат заставил его заняться грязной работой: почистить и смазать двигатель. Все утро на глазах охраны он возился с лодкой. Закончив работу, Алек положил на дно корзины бумаги, сверху инструменты и пошел домой. Если бы у него нашли эти документы, то 50 человек были бы тут же расстреляны. Нас ждала та же судьба – за сокрытие документов.

Алек вышел из охраняемой зоны и пошел по улице с корзиной, ожидая, что в любой момент его могут остановить и потребовать показать, что он несет. Это был самый страшный день в жизни моего сына. Когда он пришел домой, мы развернули пакет, спрятали несколько миллионов бумажных рублей, лежавших в нем, и пошли к другу Алека, чтобы сжечь документы. Перебрав дрожащими руками бумаги, мы убедились, что они действительно представляют серьезную опасность. Каждый из нас занял позицию у одного из окон, чтобы в случае опасности дать сигнал, а Алек с другом начали сжигать бумаги. Все вздохнули с облегчением, когда сгорел последний листок. Конверт с деньгами мы передали жене арестованного, которая приходила к нам, как гарантию выполнения обещанного. В течение нескольких дней арестованных держали в товарных вагонах за городом. Их дневной рацион состоял из селедки, хлеба и воды. У них не было не то что постельных принадлежностей, но даже соломы. На второй день Алек пошел к вагонам, прихватив немного еды и одежду. На путях он столкнулся со стрелочником, и тот посоветовал не ходить дальше.

– Всех, кто приходит повидаться с заключенными, арестовывают, – сказал он Алеку. – Лучше не ходи, тебя тоже арестуют.

Все арестованные были евреями, и Алек решил, что ему ничего не грозит. Он подошел к вагону, охраняемому чекистом, и спросил, можно ли передать такому-то (назвав его по фамилии) еду и одежду.

– Кем он тебе приходится? Вы не можете быть родственниками, ведь он еврей.

– Нет, он мне не родственник, но он болен. У него вообще нет здесь родных. Он живет в том же доме, что и мы. Он расположил нас к себе; мы считаем его приятным юношей. Вот и все.

Чекист оказался приличным парнем и разрешил нашему другу выйти из вагона. Алек стал каждый день ходить туда, а если он не мог, то я проходила этот путь длиной в несколько миль. Я стояла на земле, наш друг в дверях вагона, а между нами охранник. Все, что мы приносили, обязательно проходило через руки охранника. Мы разговаривали, словно через переводчика; нам запрещалось вести разговор напрямую. Разговор строился примерно таким образом.

– Скажите ему, пусть передаст мне вещи, которые надо постирать, – говорила я.

– Передайте ей: если сможет, то пусть принесет папиросы.

Обменявшись несколькими фразами, я махала ему на прощание, он отвечал, и я уходила домой.

Через несколько дней арестованных отправили в Москву и бросили в тюрьму, где им предстояло провести долгие годы. По странному стечению обстоятельств, которых было немало на нашей памяти, эта история имела продолжение.

Жители городов приезжали в деревню за продуктами. В Осташков из Москвы приехал дантист и остановился у нас. В городе не было гостиниц. Люди приезжали к нам с рекомендательными письмами (это было надежнее, чем передавать на словах) с просьбой на время приютить знакомых, поэтому у нас часто останавливались то один, то сразу несколько человек, совершенно незнакомых. Они жили в нашей комнате, и по утрам мы поили их чаем. Потом они ходили по деревням, предлагая крестьянам одежду, ювелирные изделия, горшки, кастрюли. Крестьяне с удовольствием меняли продукты на вещи.

Когда я в следующий раз поехала в Москву, то воспользовалась приглашением дантиста. Я спала в крошечной комнате на полу. Завтракала вместе с дантистом и его женой. Они наливали мне горячую воду, а хлеб и картошка у меня были свои. Мне удалось установить контакт с нашим другом, находившимся в тюрьме. Раз в неделю разрешалось приносить передачи с едой, но встречи были запрещены. Я принесла несколько вещей в рюкзаке, а под подкладку сунула записку и попросила охранников отнести вещи в рюкзаке, но вернуть мне его обратно, чтобы я могла и дальше им пользоваться. Когда мне вернули рюкзак, на обратной стороне моей записки наш друг черкнул несколько слов. Он написал, что сильно кашляет и вряд ли протянет долго. В камере очень сыро, и они спят прямо на полу. И тут выяснилось, что отец дантиста работает врачом в тюремной больнице. Удивительное стечение обстоятельств! С его помощью нашего друга перевели в больницу, где он находился в сравнительно нормальных условиях, и мне было намного проще передавать ему еду. Все оставшееся время заключения он так и провел в тюремной больнице. Даже после бегства из России мы посылали ему посылки через Американскую администрацию помощи под руководством Гувера, спасшую миллионы жизней, и знаем, что он получал их, находясь в тюрьме.