С 1917 года все связи с заграницей были прерваны, и мы, как Рип Ван Винкль[30], не имели ни малейшего представления о том, что происходит за границей.

Можете представить, что с нами творилось, когда в 1920 году мы получили два письма. Одно от американского консула в Эстонии, в котором он писал, что в течение длительного периода пытается определить наше местонахождение и что наши друзья предпринимают «активные» (это слово поразило меня до глубины души!) попытки помочь нам. Второе письмо было от миссис С.М. Клемент, и в него было вложено письмо от моего племянника Клемента Кохрана. Миссис Клемент тоже писала, что давно разыскивает нас, и в своем письме сжато обрисовала события последних лет. Ее дочь умерла, как и моя старшая сестра; две другие мои сестры потеряли мужей; умерла наша дорогая подруга миссис Ропер, которую мы любили, как члена нашей семьи. Однако, хорошо понимая горе миссис Клемент, я испытала огромное облегчение, узнав, что люди, которых я любила, ушли из этого ужасного мира. Смерть и потеря близких людей причинили нам острую боль, но эту боль заглушила радость от мысли об их избавлении; мы все еще считали, что везде люди живут той же жизнью, что и мы.

Мы вновь и вновь перечитывали эти письма, в которых нас убеждали приехать в Америку, предлагая финансовую помощь, и со всей очевидностью поняли, как сильно большевики искажают факты. Если бы революция распространилась по всему миру, разве могли бы наши друзья оказать нам помощь, в том числе и материальную? Стали бы они считать наше положение исключительным и пытаться помочь нам уехать из России, если бы их страна была в том же положении, что и Россия? Мы показали письма нескольким близким друзьям, в том числе и тем, которые принесли нам газетный листок, случайно попавший к ним «из внешнего мира». Письма стали дополнительным доказательством того, что живущие в других странах люди спокойно ложатся спать, уверенные в завтрашнем дне.

Эти письма заставили нас серьезно задуматься. Во-первых, как отправить весточки друзьям, но при этом не погубить свою жизнь? Во-вторых, что надо сделать, чтобы сбежать из страны одновременно всем троим? Бегство одного немедленно приведет к гибели оставшихся. Что касается Георгия, то мы были уверены, что наше бегство не принесет ему вреда. Мы не имели от него никаких известий, кроме письма от Веры, без подписи, в котором, тщательно подбирая слова, она говорила о себе и Георгии в третьем лице. «Я встретила нашего друга Эмму Кохран, и она сказала мне, что интересуется одной молодой парой – Верой и Георгием. Вера одна в Феодосии. Они с Георгием вместе уехали из России, но он вернулся обратно, поскольку в России у него ребенок и родители. Они не могут найти ребенка и установить контакт с семьей Георгия. Они были вместе, пока не произошли эти ужасные события. С тех пор Вера потеряла Георгия».

Мы уже давно научились читать между строк, но из этого письма ничего не поняли; теперь мы знаем, как советские газеты искажали факты относительно Белого движения, поэтому у нас было весьма ошибочное представление о происходящем. Мы знали, где ребенок, бабушка и двоюродная бабушка, написали их адрес на почтовых открытках и отправили в разные адреса, надеясь, что какая-нибудь из них дойдет до Веры. В конечном итоге Вера нашла свою семью под Одессой. К тому времени ее мать уже умерла от голода и остальные члены семьи были в ужасном состоянии. Она ничего не знала о Георгии, пока в 1923 году мы не написали ей из Америки все, что узнали о его гибели; он погиб в бою в 1920 году. Предвосхищая события, все-таки скажу, что мы смогли воссоздать картину их жизни. Вера не видела ребенка около трех лет и потеряла из виду Георгия, по всей видимости, в 1919 году. Она не помнила точных дат и не могла вспомнить отдельные детали. В то время мы все отличались этим свойством, поскольку несколько последних лет напоминали один долгий, непрерывный кошмар с редкими случаями осознания происходящего; нам трудно связать события с конкретными датами.

Но вернемся к нашим проблемам. Перед нами встал вопрос, как продолжить переписку с друзьями. Мы боялись отправлять письма по почте из Осташкова. Нам стало известно, что Эстонию признали как отдельное государство и в Москве находится постоянное дипломатическое представительство Эстонии. Мы были уверены, что сможем воспользоваться этим каналом и тогда наши письма благополучно дойдут до адресатов. Я понимала, что мне надо что-то придумать, чтобы самой поехать в Москву, а для этого следовало предпринять определенные усилия.

С тех пор как муж оставил нас, мы обдумывали план бегства и пришли к единодушному мнению, что можем бежать только все вместе. Ока составлял план пересечения Псковского озера, находившегося на границе Эстонии и России. В темную, ненастную ночь во время инспекционной поездки он вполне мог заблудиться и выйти на эстонском берегу. Но мы не могли придумать, как включить Алека в наш план побега. И вот теперь эти письма и эстонское представительство в Москве показались нам той соломинкой, ухватившись за которую мы сможем реализовать наши планы. Письма, дошедшие до нас каким-то чудом, дали нам право считать, что Бог поможет нам осуществить задуманное. Но как добраться до Москвы?

Резко сократилось количество поездов на нашем направлении. Вместо нескольких дней поезда шли по две-три недели и, конечно, переполненные. Билеты можно было купить только на определенных условиях, а именно, имея официальный документ, доказывающий, что его предъявитель состоит на государственной службе и едет в связи с производственной необходимостью, или медицинскую справку, свидетельствующую о необходимости лечения, которое невозможно в местных условиях. Я, естественно, могла войти во вторую категорию пассажиров. Дважды в неделю созывалась комиссия, рассматривавшая вопросы, связанные с требованиями о поездках. В ее состав входили терапевт, представители коммунистической партии, Красной армии, рабочих и крестьян. Ока умудрился выяснить, когда заседает наиболее лояльная комиссия, и в этот день я пошла на заседание с заключением лечащего врача, собираясь объяснить необходимость поездки в Москву серьезной проблемой со зрением. Когда я пришла, комната была уже забита ожидавшими приема мужчинами и женщинами, в основном крестьянами и мелкими торговцами, целью которых был «незаконный» обмен ради удовлетворения насущных потребностей. Я заняла очередь за женщиной, женой еврея-портного (вероятно, она ехала за какими-то товарами для мужа); у нее тоже было медицинское свидетельство. Я не слышала, что происходило за закрытыми дверями, но она очень скоро вышла и, проходя мимо, шепнула: «Они мне отказали».

Я вошла, мало веря в успех. За длинным столом, на котором стояла маленькая лампа, сидели человек восемь или десять. С одного края перед кипой бумаг сидел врач, которого я знала. Я отдала медицинское свидетельство врачу, который, наскоро проглядев его, сказал:

– Я ее знаю. У нее плохи дела, ей надо к окулисту.

– Это наша барыня, – тут же отозвался крестьянин. – С ней все в порядке.

– Я красил их дом, – заявил другой. – Я знаю ее. Пусть едет.

Вот так я получила разрешение на поездку в Москву. Я должна была сходить к врачу и вернуться в назначенное время; хорошо еще, что мне дали много дней. Теперь надо было достать билет. Ока выяснил, что все билеты проданы на две недели вперед, и мы понимали, что это значит. Человек, продававший билеты, не мог содержать семью на свою нищенскую зарплату и искал дополнительные источники дохода. Ока достал немного мяса и обменял его на билет, причем кассир не стал объяснять, откуда взялся билет на ближайший поезд, если только что билетов не было и в помине.

После этого мы приступили к детальному планированию предстоящей поездки. В Москве была карточная система, а значит, не было надежды, что мне удастся купить какую-нибудь еду. Я взяла с собой хлеб, сырой картофель и немного соли. Предстояло проехать не более 200 миль, но, в связи с частыми «болезнями» локомотивов и другими непредвиденными задержками, путешествие могло затянуться на неделю, а то и больше. У меня должны были быть свободными руки, чтобы влезть в поезд и удержаться внутри, а значит, вещи и продукты надо было хорошо упаковать и нести за спиной. Я отправлялась в рискованное, даже опасное путешествие одна, поскольку Ока не мог поехать со мной. Поезд отправлялся в одиннадцать вечера. Ока с другом пошли проводить меня на станцию. Было темно и холодно. Масса людей с мешками за спиной заполняла перрон. Еще не началась посадка, а поезд уже казался переполненным. Мальчики помогли мне пробиться через толпу, заполнявшую перрон, но я никак не могла втиснуться в вагон. Люди с мешками и сумками за спиной взбирались на крышу, цеплялись за буфер, а я сидела на самой нижней ступеньке вагона и благодарила Бога за то, что все-таки сижу на ступеньках, а не еду на крыше или буфере. К утру кондуктор кое-кого переместил и предложил мне место в грязном переполненном туалете, в котором ехали пассажиры с визжащей свиньей в мешке. Но хотя здесь было тепло, я обменялась местами с еще более замерзшей, чем я, женщиной и вернулась на свежий воздух.

На узловой станции Бологое мы увидели огромную толпу, скопившуюся за несколько дней. К нашему поезду прицепили несколько вагонов, и вся эта толпа хлынула в наш и без того битком забитый поезд. Мне повезло найти место на полу в коридоре, напротив двери в одно из двухместных купе, расположенное в конце вагона. В обычное купе, рассчитанное на четверых пассажиров, обычно набивалось человек десять-двенадцать, а то и больше, но в этом купе с прежним комфортом ехали двое представителей Эстонской республики. Окоченевшая от холода, голодная (хлеб настолько замерз, что его было не порезать), я сидела на полу и всякий раз, когда открывалась дверь в купе, жадно следила за необычной жизнью, происходящей внутри. Я испытывала те чувства, которые испытывает бедняк, наблюдающий за трапезой богача. Ничто и никогда не производило на меня большего впечатления и не казалось столь недосягаемым, столь нереальным, как то, что сейчас происходило на моих глазах. Двое хорошо одетых мужчин в отглаженных костюмах, в начищенных ботинках и белых накрахмаленных рубашках! Они были из какой-то другой жизни. Один из мужчин вынул из чемодана несессер, белое полотенце и стал пробираться по забитому пассажирами коридору в туалет. Я следила за ним с невероятным удивлением, чувствуя, что он прибыл с другой планеты. Потом я увидела, как два этих счастливчика порезали сыр, положили его на щедро намазанные маслом ломтики белого хлеба и стали есть! Сомневаюсь, что мир сможет когда-нибудь удивить меня большей роскошью!

Мы приехали в Москву после полуночи. Город тонул во тьме; освещения не было. Для простых граждан не было ни гостиниц, ни постоялых дворов. В темноте я бы не нашла дорогу на другой конец города, где жили мои родственники, поэтому отправилась вместе с попутчиками, «мешочниками», на поиски места для отдыха на вокзале. Люди сидели и лежали на полу, на подоконниках; казалось, занят каждый квадратный сантиметр вокзала. Переступая через лежащих вповалку на полу спящих людей, я нашла небольшое свободное место. Сняла со спины мешок, легла на пол, подложила под голову мешок вместо подушки и крепко проспала всю ночь. Утром я проснулась от жуткого холода. Тело онемело, и я с трудом встала на ноги.

Как только рассвело, я отправилась на другой конец Москвы к родственникам. Идти было далеко, и с каждым шагом мешок казался мне все тяжелее и тяжелее. На трамваях могли ездить только рабочие, имевшие карточки, в которых было указано расстояние от дома до работы. Даже в часы, когда трамваи ходили почти пустые, ездить в них было нельзя. Все остальные средства передвижения были национализированы, даже велосипеды, на которых ездили сотрудники ЧК.

В первую очередь я должна была доложить о приезде в Москву. У меня тщательно проверили документы и предупредили, что я обязана ежедневно приходить и отмечаться. Все необходимые адреса я держала в памяти из страха навлечь неприятности на друзей; в период моего пребывания в Москве за их квартирами чекисты могли установить слежку. Все это делалось для того, чтобы лишить людей возможности собираться вместе для подготовки контрреволюции.

Писем на мое имя не поступало, но я смогла написать письмо в Буффало прямо в помещении дипломатического представительства, поскольку боялась отправлять его из дома. Находясь в самом сердце красной Москвы, мне и в голову не приходило считать, что я в полной безопасности и могу писать, что хочу.

Мы были знакомы с врачом, к которому я пошла на прием. Он диагностировал серьезное глазное заболевание, но требующее не хирургического вмешательства, а проведения обследования. Он рекомендовал мне приезжать в Москву раз в несколько месяцев. Это было сделано для того, чтобы облегчить мне получение разрешения на последующие поездки.

Вооруженная свидетельством, написанным на бланке больницы, в которой работал врач-окулист, я направилась в управление за разрешением встать в очередь за билетом на обратную дорогу. Изучив свидетельство, мне в довольно грубой форме заявили, что необходимо подтвердить подпись врача в ближайшей ячейке коммунистической партии! Доктор, к моему великому сожалению, работал только во второй половине дня, а значит, сегодня он уже ушел из больницы. Мне предстояло еще один день провести в Москве, а хлеба почти не осталось. На следующий день я пошла в больницу. Доктор очень удивился, узнав, что требуется подтвердить его подпись. Он сказал, что может это сделать только утром, но на следующий день был какой-то большевистский праздник, а значит, поездка откладывалась еще на один день! Наконец, свидетельство было скреплено необходимыми подписями и печатями, и со вздохом облегчения я опять отправилась в управление. Свидетельство было тщательно изучено вдоль и поперек, вероятно, в надежде найти хоть какие-нибудь недочеты. Неожиданно свидетельство протянули мне обратно со словами:

– Оно недействительно. Доктор не указал, что смотрел вас.

– Но как он мог поставить диагноз, если не видел меня? – спросила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Не имеет значения. Он не написал, что осматривал вас.

– Но посмотрите, ведь он написал: «Гражданка Понафидина страдает от…» Разве это не означает, что он осматривал меня? А дальше написано, что он сказал мне приехать опять.

– Ничего не знаю. Вернитесь к нему и скажите, чтобы он дописал: «Тогда-то я такой-то осматривал гражданку Понафидину». Соблюдайте революционный порядок, гражданка!

Нас научили подчиняться, и я пошла обратно по скользким улицам, с урчащим от голода животом, понимая, что придется задержаться в Москве как минимум на два дня. Наконец, разрешение было получено, и я могла идти за билетом. Мои друзья жили далеко от вокзала. Мне пришлось встать в пять утра, чтобы за два часа дойти до вокзала и занять очередь за билетами. Было темно, фонари не горели. Если бы не снег (был январь), то непонятно, как бы я добралась до вокзала.

В семь утра я пришла на площадь и увидела очередь человек из тридцати; мне сказали, что двери в кассу откроются не раньше десяти утра. Наконец нам разрешили войти гуськом в зал ожидания. Когда касса открылась, объявили, что в первую очередь проходят красноармейцы, затем государственные чиновники, затем коммунисты, поэтому, когда дошла очередь до таких, как я, было объявлено, что «билетов больше нет, приходите завтра». Эта ситуация повторялась день за днем; я уже не помню, сколько раз. Не знаю, почему мы не схватили простуду, простаивая часами на морозе; а ведь многие, как я, приходили вспотевшие, разогревшиеся от быстрой ходьбы. В один из дней была особенно холодная погода, дул сильный ветер. Я даже чувствовала, как дрожит стоящий передо мной в очереди молодой красноармеец. Его била такая сильная дрожь, что я не выдержала и сказала:

– Как же вы дрожите!

Он повернул ко мне посиневшее от холода лицо и, добродушно засмеявшись, ответил:

– Думаете, я не чувствую, как вы дрожите?

– Но у вас уже губы и лицо посинели от холода.

– Ну, вы выглядите не лучше. Послушайте. Давайте один будет стоять в очереди с мешками, а другой бегать, чтобы согреться, а потом поменяемся. Ставьте свой мешок рядом со мной, я послежу за ним, а вы обойдите квартал. Когда вернетесь, я оставлю вам свой мешок и тоже пройдусь.

Я подумала о мешке, который мои родственники заполнили разными вещами: дома я собиралась обменять содержимое мешка на муку и отправить в Москву, и меня на миг охватили сомнения. Но у молодого солдата было такое приятное, доброе лицо, мы находились в одинаковом положении, и мне стало стыдно, что я могла усомниться в нем. Я оставила ему свой мешок и стала ходить, чтобы согреться. Мы несколько раз менялись местами. В очередной раз солдат вернулся сияющий. Оказалось, за углом «гостиница для рабочих», я могу зайти туда, сесть на ступеньки и немного отдохнуть и согреться.

– Там нет отопления, но столько людей, что даже жарко. Главное, там не дует этот проклятый ветер, – сказал солдат.

Я легко нашла дом. На входе стоял охранник. Я спросила, могу ли зайти на несколько минут в дом, чтобы согреться.

– Почему бы нет? – ответил он. – Там много женщин. Они ждут начало работы. Пойдут сгребать снег.

Я зашла внутрь. Вестибюль и один пролет широкой каменной лестницы были заполнены женщинами. Здесь было не в пример теплее, чем на улице, и я нашла место, надеясь немного передохнуть. Меня явно заметили, хотя я была одета беднее многих. Прошло всего несколько минут, как на лестнице появилась хорошо одетая женщина, очевидно занимавшая какое-то положение. Преисполненная сознанием собственной важности, она спускалась по лестнице, обращаясь то к одной, то к другой женщине. Ее высокомерный тон и манера держаться выдавали в ней сестру-хозяйку гостиницы в стране, которой управляют «рабочие, солдаты и крестьяне». Не дойдя до меня одной ступеньки, она, глядя сверху вниз, спросила:

– Что ты тут делаешь?

– Я постою несколько минут, чтобы согреться.

– Тебе здесь нечего делать. Ты буржуйка. Вон отсюда!

– Я спросила разрешение у солдата в дверях. Я никогда не зашла бы без разрешения.

– Он дурак. Я сказала – выйди вон. – И она толкнула меня в спину, вызвав одобрительный смех женщин.

Когда я вернулась, мой молодой друг спросил, почему я так быстро пришла. Выслушав мой рассказ, он с неожиданной для меня откровенностью сказал:

– Равенство? Сейчас не больше равенства, чем было прежде. Вся разница только в том, что тогда наверху были образованные и умные люди.

Завязался разговор, и он рассказал, что был в отпуске, а сейчас возвращается на фронт в Крым. Мы читали, что белых «уничтожили», барон Врангель сбежал, но большинство его штаба захвачено. Тем, кому удалось убежать, бросили оружие, боеприпасы, продовольствие. Мы обсуждали дома это сообщение и не могли понять, неужели белые были не в состоянии удержать узкую полоску земли, соединяющую Крым с материком. И почему барон Врангель не уничтожил все, что не мог взять с собой? Сейчас у меня появилась возможность выслушать свидетеля этих событий, но действовать следовало осторожно, чтобы он не почувствовал мой интерес и на чьей стороне мои симпатии.

– Благодаря вам, солдатам, у белых, очевидно, были горячие деньки, – полувопросительно, полуутвердительно начала я.

– Еще вопрос, кому было жарче. Я до этого никогда не участвовал в таком ожесточенном сражении. Когда мы, наконец, прорвались, армия уже оставила Крым. Очевидно, они сели на пароходы и уплыли в Константинополь.

– Но вы взяли в плен штаб. Забрали оружие и боеприпасы, – сказала я.

– Да ничего подобного. Всего несколько пленных. Никакого оружия, никаких боеприпасов. Орудия выведены из строя. Они сражались с нами до последнего, пока не загрузились на пароходы. Мы по трупам вошли в Крым. Это было ужасно.

А ведь одним из этих трупов был труп моего первенца, моего сына Георгия!

Вот так день за днем мы приходили и стояли в очереди, пока нам не сказали, что в связи с аварией на железной дороге билетов не будет до Пасхи! А была только середина января. У меня не осталось еды. Я не могла послать телеграмму. Письма шли неделями. И Ока мог решить, что я уже умерла. Я стояла, глубоко задумавшись, не представляя, кто же в Москве может мне помочь, как вдруг услышала:

– Эмма Иосифовна, что вы здесь делаете?

Я подняла глаза. Передо мной стоял богатый еврей из Осташкова; мы с ним не были знакомы, только раскланивались при встрече.

Я рассказала ему о своей беде.

– Пошли со мной. Я буду не я, если не верну хотя бы малую часть долга. Ведь у меня все так хорошо сложилось только благодаря вашему мужу, и я просто обязан помочь его жене. Мой шурин занимает высокий пост в транспортном отделе. Он поможет вам с билетом.

Этот добрый ангел привел меня в дом, обставленный хорошей мебелью, со столом, готовым к завтраку. Я уже давно не видела такого стола. Мне казалось, я попала в сказку. Хозяйка дома вышла к столу в изящном пеньюаре, и горничная (вот вам и равенство при коммунизме!) внесла на подносе кофе, булочки, масло и котлеты. Какие ароматные! Хозяйка села за стол одна. Ее муж, очевидно, уже позавтракал. Он объяснил мне, что достать билет категорически невозможно; в течение нескольких дней он тщетно пытался получить билет для сестры. Я поняла, что все было напрасно, этот человек враз разрушил все мои надежды. Но тут в разговор вступил мой новый друг:

– Твоя сестра подождет. Мы должны отправить госпожу Понафидину домой, а пока надо пригласить ее за стол и накормить. Когда у них была еда, никто не уходил из их дома голодным, а теперь пришла наша очередь пригласить ее за стол.

Я никогда не забуду этот завтрак! Через два дня у меня была «плацкарта», особый проездной билет, дающий право пользоваться в вагоне нумерованным местом. До Бологого я ехала с комфортом, а там мы набились в багажный вагон.

Было очень холодно, но, пока мы ехали в тесноте, было вполне терпимо. Постепенно солдаты стали выходить один за другим, и наконец в вагоне остались несколько солдат и я. Вдруг раздался радостный крик: кто-то обнаружил небольшую железную печку, так называемую буржуйку, и немного дров. Солдаты пытались с помощью ножей и штыков расщепить поленья, но у них ничего не получалось. Поезд подходил к станции, и мы увидели, что поблизости крестьяне пилят дрова. Один из солдат снял шинель и сказал мне:

– Ложись, я накрою тебя. Лежи молча.

Когда поезд замедлил ход, солдат выскочил из вагона, подбежал к крестьянам и сказал:

– Отпилите нам немного щепок. В вагоне новорожденный ребенок, и, если мы не растопим буржуйку, ребенок замерзнет.

Крестьяне тут же принялись за работу, быстро нарубили щепки и даже помогли донести до вагона. Сочувственно взглянув в мою сторону, они бросили щепки рядом с буржуйкой. Когда поезд тронулся, солдаты разожгли печку и объясняли мне, что можно хорошо жить и в тяжелые времена, «если знаешь, что и как делать».

Правда, наша радость была несколько омрачена тем, что у печки не было дымохода. Благодатное тепло согревало руки, а в это время горький дым заполнял вагон. Мы поставили буржуйку в центр вагона и открыли с двух сторон двери, но печка давала небольшое тепло, а из дверей тянуло жутким холодом.

Думаю, что я никогда еще так не замерзала. Среди ночи я наконец добралась домой. Ока растопил русскую печь, я легла сверху и по совету нашего доктора пролежала двое суток. Ока дважды в день затапливал печь. Возможно, это спасло меня от жесточайшей простуды, которую перенесли несколько моих вагонных попутчиков.