Зима в Осташкове сильно отличалась от зимы в Бортниках. Рядом с нами были друзья, и у нас было достаточное количество керосина. Мы уехали из старого дома, от всех воспоминаний, связанных с ним, и зажили совершенно другой жизнью. Все жильцы дома признали Цыгана, провозгласили его сторожевым псом и подкармливали. И тут он обнаружил, какие сложные стоят перед ним задачи; его преданное сердце разрывалось между ответственностью за корову, за весь дом и за каждого из нас. Если мы с Окой шли куда-нибудь вечером, он шел с нами и терпеливо ждал у порога, но время от времени бегал домой, чтобы проверить, все ли в порядке с коровой и с нашей комнатой. Иногда, когда мы с Окой шли в разные места, мы создавали серьезную проблему нашему преданному четвероногому другу.

Наступило жаркое лето, и Малютка буквально задыхалась в своем тесном стойле. Когда ворота закрывались на ночь, мы выставляли корзину с сеном во двор и выпускали Малютку. В первую ночь мы проснулись от громкого лая Цыгана, вышли во двор и увидели, что пес загоняет корову обратно в стойло. Мы объяснили Цыгану, почему выпустили Малютку, успокоили корову, и наш умный маленький друг, хотя и не одобрявший наше решение, вздохнув, лег рядом с коровой. С этого дня он спал только рядом с коровой, вместо того чтобы охранять дверь нашей комнаты.

Среди прочего Осташков страдал от нехватки сена. Еще до начала зимы по деревням прошел слух, что идет сбор данных о количестве лошадей и рогатого скота. Крестьяне решили, что эта кампания направлена на то, чтобы «обчистить их как липку», и будет разумно скрыть максимально возможное количество животных. Так они и сделали. Одному крестьянину пришла «блестящая» идея спрятать овец в подвале, но комиссия решила позавтракать именно в его доме. Овцы, недовольные новым местожительством, начали громко протестовать и в результате были конфискованы, а их владелец оштрафован.

Статистические данные собрали, а о сути вопроса забыли. Весной прибыла новая комиссия для распределения участков под пастбища согласно количеству скота, имевшегося в семье; все неучтенные животные отошли государству. (А за границей наивно полагали, что крестьяне впервые стали владельцами земли!) Расчет кормов на зиму, как и распределение земли, основывался на статистических данных и, естественно, не учитывал спрятанных крестьянами домашних животных. Что сделали крестьяне? Стали тайком забивать скот. Наметилась тенденция к уменьшению поголовья скота, что, в свою очередь, привело к разрушению сельского хозяйства Советского государства.

К концу зимы мы практически израсходовали запасы сена, и Малютка, присоединившись к своим товарищам по несчастью, стала свободно разгуливать по улицам в дневное время. Отправляясь в город, крестьяне, не жалея, набрасывали в телеги сено. Во-первых, чтобы ехать в удобстве и тепле, а во-вторых, чтобы было чем накормить лошадей в городе. Крестьянские лошади, стоя на рынках в ожидании хозяев, ели сено из больших корзин или прямо из куч, сброшенных на землю. В санях под домоткаными ковриками тоже лежало сено. Голодные коровы тянулись к рынку. Лошади всеми возможными способами отгоняли коров от своих кормушек, но коровы проявляли смекалку. Засунув морды под коврики, они торопливо жевали сено, опасливо косясь на крестьян, которые, заметив воришек, сердито отгоняли их от саней. Но на коров не действовали угрозы. Малютка и ее подруги возвращались вечером домой словно с поля боя – изрядно помятые, но зато утолившие чувство голода, а это для них было куда важнее. Весна вступала в свои права. Небольшие островки стали покрываться травой. Рано утром мы с Окой, взяв с собой мешки, плыли на эти островки и, стоя на коленях, рвали первую молодую травку и срезали осоку; какая-никакая, но это была добавка к обычному рациону Малютки. Она, как собака, стала следовать за мной по пятам, стоило мне выйти из дому. Ока, завидев ее спокойно жующей жвачку у дома, знал, что я никуда не ушла.

Только поселившись в городе, мы смогли понять, насколько труднее приходилось городским жителям, чем нам, жившим в деревне, где земля всегда обеспечивала прокорм.

Освоившись в Осташкове, Ока обратился к настройщику фортепиано. Мы поинтересовались, сколько он возьмет за настройку, поскольку не были уверены, что можем позволить себе такие расходы. Чувствовалось, что наш вопрос привел его в замешательство. Он сказал, что есть одна вещь, в которой он сильно нуждается, но, зная нашу ситуацию, ему крайне неловко просить нас об этом.

– Вы знаете, что я живу с сестрой, – после долгих уговоров с нашей стороны сказал он. – У нас одна на двоих чашка и блюдце, и, когда хочется есть, очень трудно ждать, пока она допьет чай и я смогу воспользоваться чашкой. Вы можете дать мне чашку с блюдцем?

Куда же все делось, если нельзя было купить даже чашку с блюдцем? Внезапное исчезновение вещей, которые мы считали привычными и необходимыми, стало одной из многих тайн нового порядка вещей. Многое, конечно, объяснимо. Перед отъездом из Бортников я видела в деревнях груды нашей разбитой посуды, отдельные предметы столового сервиза, перешедшего к нам по наследству от далеких предков. В одной деревне я увидела красивый резной стул с высокой спинкой, принадлежавший моей невестке, тоже доставшийся ей по наследству. Изба была забита антикварной мебелью, и этот стул нашел свое последнее пристанище рядом с русской печью, чтобы заменить простую деревянную скамейку – теперь на него ставили горячие горшки, вынутые из печи. На сиденье стула уже были следы от горячих горшков. Подобная расточительность проявлялась абсолютно во всем.

Как-то к владельцу дома, в котором мы жили, приехала комиссия, чтобы найти помещение, пригодное для хранения зерна. Единственным подходящим помещением оказался хлев; пол устилал толстый слой навоза. Требовался не один час, чтобы вычистить и вымыть хлев, поэтому члены комиссии решили забросать навоз соломой. Мы с ужасом наблюдали за их действиями, даже предлагали убрать и вымыть хлев. Несмотря на наши просьбы, зерно свалили прямо на грязный пол. Госпожа К., женщина эксцентричная, имела мужество сказать:

– Понятно, почему вы это делаете. Теперь вы сможете сказать, что зерно сгнило, и на этом сделаете тысячи рублей!

К нашему удивлению, с ней ничего не произошло! Еще одна таинственная сторона коммунистической психологии: в 1918–1920 годах могли арестовать и даже расстрелять за небрежно оброненное слово и в то же время такой случай, как этот, могли обойти молчанием.

Картошку забрали вместо налогов. Крестьянам приказали привезти картошку на ближайшую к деревне пристань. Картошку, привезенную в мешках, вывалили на землю и даже не накрыли. Был период дождей, а по ночам случались заморозки. В день ходил только один пароход, и он не мог сразу забрать всю картошку, поэтому она по нескольку дней лежала на земле. Наконец, картошка попадала в хранилище, но без предварительной просушки. Осенью 1920 года по улице проехала длинная вереница телег, и мое внимание привлек бежавший за ней тонкий ручеек какой-то жидкости, распространявший крайне неприятный запах. Оказалось, на телегах везли гнилой замороженный картофель, который постепенно оттаивал. Его везли в голодающую Москву, но теперь он годился разве что на свалку.

Людям, не жившим в то время в России, трудно представить, в какой мы находились изоляции. В конце 1917 года с приходом к власти большевиков прервались все связи с внешним миром. Ни одного номера газеты из-за границы, только иногда чудом долетевшее письмо, ускользнувшее от бдительного ока, держащего нас в неведении о событиях, происходящих за границами России. Дефицит бумаги не позволял издавать достаточное количество газет, поэтому их развешивали на стенах. Только теперь мы узнали, в каком искаженном виде нам представляли зарубежные новости. Нас уверяли, что коммунизм шагает по миру, и наше положение казалось нам все более безнадежным. Зачем в таком случае мечтать об отъезде из России, если мир во власти коммунизма?

У нас появились первые подозрения об истинном положении вещей, когда наши знакомые евреи, вернувшись из Петрограда, принесли нам страницу лондонской «Таймс», в которую, вероятно, было что-то завернуто. Знакомый увидел валявшуюся на полу в учреждении скомканную газету и, сильно рискуя, незаметно сунул ее в карман. Теперь они принесли ее нам, чтобы мы перевели напечатанные в ней статьи. Как всегда в критические моменты, мы заперли дверь и открыли окно, ближайшее к лежащей во дворе поленнице, чтобы не оказаться застигнутыми врасплох. И только тогда сели за стол, чтобы прочесть первое известие «оттуда». В первый момент нас постигло горькое разочарование: это оказалась рекламная страница газеты, а мы так рассчитывали на новости. Но, успокоившись, нам удалось на основании рекламы представить существующее экономическое и социальное положение Англии и на основании этого сделать вывод о положении в мире.

Нас убеждали, что коммунизмом охвачена Англия и вся Европа; национализированы предприятия, нет частной собственности, наемного труда. С растущим изумлением в колонке «Требуются» мы прочли длинный перечень, в котором значились повара, посудомойки, горничные, официантки, дворецкие. Но самым неожиданным для нас было объявление о сдаче в аренду охотничьих домиков! Значит, где-то в мире обычные люди живут свободной жизнью, сами распоряжаются своим временем, делают, что им нравится, не отказывают себе в удовольствиях, занимаются спортом? Мы знали, что в Петрограде не осталось ни собак, ни кошек – все были съедены или сдохли от голода. А в газете мы прочли о продаже собак разных пород, причем по фантастическим ценам!

Этот газетный листок открыл нам глаза, и мы благодарили Бога, что мир не был похож на страну, в которой мы жили. И мы задали себе вопрос: как может мир жить нормальной жизнью и оставаться столь равнодушным к нашему положению? Мы не могли никого осуждать только на основании догадок; слухи об иностранной интервенции вселяли в нас надежду. Даже если союзники, которые своими успехами в значительной степени были обязаны самоотверженности России в первые годы войны, забыли о долге, то, как мы начали смутно догадываться, для них существовала угроза большевистской доктрины. Неужели они не догадываются об этом? Не принимают меры для самосохранения?