Наконец, все было готово к отъезду. То, что мы должны были надеть в дорогу, и разные мелочи были сложены в моей комнате на полу. X. свалил свои вещи в темном углу на чердаке; они уже не помещались в его безразмерные карманы и ждали своего часа, когда будут уложены в коробки. Я заметила, что моя куча стремительно уменьшалась: X. время от времени перебирал вещи.

Нам пришлось побороться за книги и рукописи, представлявшие ценность. Теперь наша библиотека состояла только из книг на иностранных языках и персидских и арабских рукописей. Ока сходил в комиссариат просвещения и объяснил, что мы не просим, чтобы эти сокровища хранили лично для нас, а только просим взять их на хранение до тех пор, пока не представится возможность отправить эти ценные книги и рукописи в библиотеку. Прозвучал категорический отказ. Книги, как и остальные вещи, отходили комиссариату земледелия. На следующий день мы попросили разрешить нам упаковать книги в коробки. Нет – их сбросили в грязные мешки из-под картошки. Шел мелкий дождь, и мешки с книгами бросили на палубу, довезли до Осташкова и, наконец, сбросили в подвалы комиссариата земледелия. Позже в ходе расследования кражи со взломом следственная комиссия побывала в этом подвале, и один из членов комиссии сказал мне, что видел в подвале наши книги. Страна испытывала бумажный голод, и члены комиссии вырывали из книг листы и крутили самокрутки. Некоторых привлекли иллюстрации, и их тоже вырвали. Когда мы устроились в Осташкове, нам все-таки удалось заинтересовать комиссариат просвещения. Было принято решение составить каталог книг и рукописей и направить их в местную библиотеку. Госпожа К., составитель каталога, рассказала нам, в каком ужасном состоянии нашла нашу библиотеку: многие книги порваны, некоторые исчезли. Маленькая библиотека в Осташкове была одной из многих, некогда обширных, библиотек, в которых методично с 1918 по 1920 год уничтожались книги.

Мы очень трогательно простились с X., с которым больше никогда не встречались, и остались с фокстерьером Дейзи, котом и маленькой дворняжкой Цыганом, коротконогой, но с большим туловищем. Это был настоящий сторожевой пес, и все в имении подкармливали его, но его привязанность и преданность распространялась только на нас. «Ешь их хлеб, но не имей никакого отношения к большевизму» – казалось, было его девизом. В начале 1918 года, испытывая душевные муки, мы пристрелили всех своих собак; это было лучше, чем наблюдать, как они умирают голодной смертью. С Дейзи мы не могли расстаться и делились последним куском, да и ела она очень мало. Зато для кота наступило хорошее время – нас начали одолевать мыши.

Крестьяне подготовили бот (на котором перевозили гроб с телом мужа) и зачалили его на глубоком месте, недалеко от берега. Ока с помощью Р. и еще нескольких крестьян погрузили в бот мебель, фортепиано, муку, личные вещи и дрова. Когда наступила ночь, все было погружено, кроме нашей основной ценности – овощей. Уже несколько дней держалась холодная погода. Я не помню точной даты, но, похоже, был ноябрь. Ока не решился оставить бот без охраны. Он развел на берегу костер, и когда я ложилась спать, то увидела в окне два силуэта на фоне огня – мой сын и рядом с ним Цыган.

Мы хотели выехать как можно раньше, но когда встали, то увидели, что началась зима. Мы не могли рисковать и перевозить наши драгоценные овощи в открытой лодке в такой холод. Быстро посовещавшись, мы решили оставить овощи у Р., а потом постепенно перевезти их в город. В этот день у нас не было времени отвозить овощи к Р.; каждая минута была на счету. Озеро могло замерзнуть; хозяева лодки нервничали и поторапливали нас. Овощи нельзя было оставить в доме: их бы тут же украли. Кто-то должен был остаться. Ока предоставил мне право выбора. Я сказала, что он нужнее в Осташкове. Там нужно будет разгрузить лодку и перенести вещи в дом, я этого сделать не смогу, поэтому останусь охранять овощи. На этом мы и остановились. Ока едет в город, а Р. завтра возвращается пароходом, если не закроют навигацию, и забирает наши овощи к себе, а я с нашими бессловесными друзьями могу уехать в город на том же пароходе, на котором приедет Р. Мы с Дейзи и Цыганом постояли на берегу, глядя на набиравшую ход лодку, и пошли домой (домой?). Два моих преданных друга бежали впереди, мои «фонарики», как мы их называли. Когда темными осенними ночами, прежде чем лечь спать, я шла навестить корову и лошадь, Дейзи бежала впереди, и ее белая «шубка» была моим ориентиром, моим «фонариком». Она знала, куда мы направляемся, и никогда не сворачивала с дороги. Когда выпадал снег, «фонариком» становился Цыган; на белом снегу была хорошо видна его черная шерсть. Мы вернулись в дом, и я, как Робинзон Крузо, обследовала свои запасы. У меня были овощи, так что с голоду я не умру. Небольшой горшок для варки пищи, но ни ножей, ни ложек. Тарелка и бутылка, но ни керосина, ни спичек. Да, и немного соли. Я сходила в ближайшую деревню и попросила немного горящих углей, после чего затопила печь и сварила немного картошки. Хлеба у меня не было. День тянулся мучительно долго. Мы поели картошку, и, поскольку начинало темнеть, я решила приготовить постель, пока еще что-то видно. Единственным предметом мебели был стол, на котором лежал мой умерший муж в те долгие дни и ночи, когда мы с Окой тщетно ждали приезда Алека, чтобы он мог попрощаться с отцом. Я расстелила на столе одеяло, легла с краю, рядом тут же примостились Дейзи и кот, и накрыла нас троих второй половиной одеяла. Было очень холодно и темно. Последняя ночь в доме, в той же комнате, в которой я прожила первые месяцы после приезда в Россию. Тогда, почти 30 лет назад, я была счастливой молодой женой, и брат мужа любовно приготовил к нашему приезду этот домик.

Еще никогда я с таким восторгом не встречала утро, как на следующий день, когда встала со своего жесткого ложа и спустилась с собаками к озеру. У самого берега озеро покрылось тонкой коркой льда, но пароход все-таки пришел, хотя и с опозданием. Р. сразу отправился в свою деревню, вернулся на телеге, сложил овощи, укрыл их сеном и рогожей. Я посадила кота в корзинку и вышла на пристань. В поле рядом с дорогой паслось стадо. Я всегда старалась обходить его стороной, но сейчас, спустя много месяцев, я подошла попрощаться с пастухом. При звуке моего голоса коровы стали поднимать головы и одна за одной двинулись ко мне. Этого я выдержать не могла. Меня душили слезы, и я сделала вид, что в глаз попала соринка. Мне предстояло идти по деревне, и я не хотела, чтобы кто-нибудь видел мои слезы. Все эти годы я сдерживалась, и такая, казалось бы, мелочь смогла лишить меня равновесия.

Ока встретил нас в Осташкове, и мы всей компанией двинулись к нашему новому дому. У нас была всего одна комната, но мы постарались сделать ее уютной и удобной. Не проходило вечера, чтобы кто-нибудь не зашел к нам на огонек, а музыка помогала на время забыть окружающую действительность.

В первую ночь, когда мы легли спать, Ока на тюфяке, расстеленном на полу, а я на сундуке (ставшем знаменитым после истории с зерном), превращавшемся днем в диван, покрытый ковром, который нам удалось спасти, сын вдруг спросил:

– Мама, как ты себя чувствуешь?

– Мне очень удобно и удивительно спокойно, – ответила я.

Ока несколько опередил меня; я хотела задать ему тот же вопрос.

– За эти годы я еще никогда не был так счастлив, – продолжил он. – Мы в полной безопасности – во всех смыслах пролетарии. У нас больше нечего отнять. Ниже уже некуда, и нас оставят в покое.

Я вспоминаю этот год как самое беззаботное время. Крестьяне привезли нам остаток дров, а позже корову и сено. Мы были освобождены от каких-либо обязательств. У нас не было денег, но их не было ни у кого из наших друзей. Никто не стыдился старой одежды и дырявых башмаков; все были в одинаковых условиях. Ока, переведенный в отдел рыбного хозяйства, основную часть времени проводил дома, не считая отдельных инспекционных поездок. Владельцы дома хорошо относились к нам, среди прочих в доме жила наша бывшая соседка по имению, госпожа К. Мы по очереди растапливали большую русскую печь, стоявшую в кухне. Отношения на коммунальной кухне требуют двух обязательных качеств – честности и справедливости, к сожалению почти забытых. На кухне не утихала борьба. Надо было постоянно следить, чтобы кто-нибудь не отодвинул горшок с горячего места, когда в нем готовилась пища, или не утащил готовые пирожки. Можно было прийти на кухню и обнаружить, что в поставленном на плиту полном чайнике нет ни капли воды. Владельцы дома, госпожа К. и я выступали единым фронтом против остальных съемщиков, временных жильцов, которые въезжали и выезжали, и нам удавалось вполне сносно руководить процессом. Когда Ока был дома, он брал топор и шел на озеро. Пробивал во льду лунку и приносил воду. В его отсутствие этим приходилось заниматься мне. Для меня это было самым трудным делом, я побоялась поскользнуться и «нырнуть в полынью», когда набирала воду.

Несмотря на то что у нас теперь была всего одна комната, к нам несколько раз приходили с обысками. Как-то ночью, когда я торопливо одевалась за ширмой, я услышала, как один из товарищей, приехавший с обыском, говорит остальным:

– Смотрите, живут, как сельди в бочке, а комната чистая. Загляните под кровать – ни грязи, ни пыли. А все потому, что она барыня. Зайдите в другую комнату, где хозяйка простая женщина, так они живут как свиньи.

Интересно, что поначалу существовало твердое убеждение, что хорошие манеры, образованность – всего лишь внешние проявления. Отбери у аристократов одежду, драгоценности, деньги – и они не будут отличаться от самых низких слоев населения. Но каково же было удивление, когда, голодные, в обносках, мы резко выделялись из массы, поскольку сказывались происхождение, воспитание и образование. Мы часто слышали: «Да, теперь мы видим, что вы можете выполнять нашу работу, а мы вашу не можем». Как-то я шла по деревне и увидела группу крестьян. Они что-то оживленно обсуждали. Вдруг один из них, поздоровавшись, попросил меня подойти. В то время крестьяне очень враждебно относились к нам, и я немного испугалась, но все-таки подошла.

– Мы только что говорили о вас, – сказал подозвавший меня старик. – Эти глупые женщины говорят, как хорошо, что у нашей барыни такой хороший характер. Они видели, как у вас все отобрали, как на вас кричали и оскорбляли, а вы никогда не плакали и просто молча стояли.

– Если бы с нами обошлись как с вами, – сказала одна из женщин, – они бы оглохли от крика!

– Пусть бы попробовали взять хоть одну из моих чашек или горшков, я бы им показала! – заявила другая.

– Слышите, что они говорят? – спросил старик. – Я пытался объяснить им, что это не хороший характер, а… – И он многозначительно покрутил пальцем у виска.

Постепенно и городские жители, и крестьяне начали понимать, что мало занимать красивый дом, одеваться в шелка и иметь много денег, требуется еще нечто такое, что нельзя отобрать и присвоить.