Дом, который нам удалось найти в Осташкове, принадлежал торговцу рыбой. По периметру большого, выложенного камнем внутреннего двора располагались склады; просторный двухэтажный дом фасадом был обращен к озеру. Высокая кирпичная стена с массивными воротами создавала впечатление крепости. Наша комната, довольно большая, выходила окнами в огород; под окнами мы сложили поленницу дров – идеальное место для тайника на случай, если будет перекрыт выход через кухню во двор. Я, с любезного согласия X., поехала в город посмотреть комнату, замерить ее, чтобы иметь о ней полное представление. Я с огорчением обнаружила, что для коровы места нет. Вернувшийся вечером с работы Ока сказал, что если бы мы могли найти дверь и оконную раму, то можно было бы сделать что-то вроде стойла и там держать нашу Малютку. Таким образом, одним из последних преступлений, которое мы совершили в нашем старом доме, была кража оконной рамы и двери; мы получили огромное удовольствие от этого ночного приключения.

В городе мы завели поросенка и овечку – результат тщательно продуманного нами плана, осуществленного В. Мы смогли доказать, основываясь на нежном возрасте этих животных, что получили их, когда были переведены в статус крестьян. Раз животные не являлись собственностью помещиков, нам разрешили оставить их себе.

Появилась очередная проблема: корм для Малютки. У нас был запас сена и клевера, собранный Окой с нашего участка земли, но было непонятно, как доставить его в город. На озере завершился сезон навигации, а везти корма и гнать корову вокруг озера слишком долго и очень дорого. Крестьяне соглашались сделать это за семь пудов соли.

Никому не разрешалось хранить соли больше установленной нормы, и нам ее едва хватало, чтобы сделать пищу более или менее съедобной, но мы сказали крестьянам, что, если они перевезут в город наше сено и корову, мы расплатимся с ними солью, только не можем точно сказать когда. «Мы никогда не обманывали вас, правда? Вы поверите нам на слово?» И они поверили. Предвосхищая события, хочу сказать, что, как только мы устроились в Осташкове, я прошла по нескольким евреям, у которых не было коров, и предложила, что каждый день буду доставлять им молоко в обмен на соль. Они с радостью согласились. В ноябре корову привезли в город, и к маю мы расплатились с крестьянами. Изо дня в день мы разносили все молоко, оставляя себе совсем немного для утреннего «кофе».

За несколько дней до нашего отъезда X. вызвали в Осташков, а на время его отсутствия прислали другого человека. Когда X. вернулся из города, по его изменившемуся лицу я поняла, что что-то случилось. Я спросила, все ли в порядке с Окой. Он ответил утвердительно и сказал, что Ока собирается завтра приехать, если позволят дела. И тут разразилась буря.

– Ну почему ты такая глупая! Зачем ты это сделала! Г. сообщила в комитет партии, что вы спрятали рожь в доме Р. Завтра приедет комиссия из сельскохозяйственного отдела и чекисты, если выяснится, что это правда, тебя и твоего сына расстреляют на месте преступления. Это будет показательный расстрел, чтобы всем было ясно, что случается, когда посягают на народную собственность. Зачем ты так глупо рисковала! Ведь я люблю вас обоих, но ничего не могу сделать.

Вот этого мы никак не могли ожидать. Требовалось быстро принять решение. X. явно сочувствовал и сопереживал нам, но могла ли я полностью доверять ему? Это мог быть один из случаев «провокации», из-за которых уже пострадало много наших друзей. Нет, ему не стоит доверять. Я должна начисто отрицать свою вину. Мне не пришлось изображать удивление, я и так затаила дыхание от изумления, выслушав его известие. Как им удалось все выяснить? Г. не представлялось возможности вытащить книги из коробок, чтобы проверить содержимое сундука. Мы с Окой никогда не оставляли ее надолго одну. Может, это просто ее догадка, обычный блеф. Или я плохо подмела, и она нашла несколько зерен рядом с сундуком? Это был серьезный удар, и мне подумалось, что мы еще никогда не были так близки к смерти. Я все еще не могла решить, как себя вести с X. «Меня удивило и рассердило ваше известие, – сказала я X., – но пусть комиссия приезжает – они все равно ничего не найдут». Если бы мои слова сбылись! Я смело смотрела в лицо X. Мне показалось, что он несколько успокоился.

– Скажи честно, вы спрятали рожь? Завтра они приедут и если найдут, то расстреляют вас. Я не вынесу этого, потому что люблю тебя, старушка, но не смогу спасти, если они найдут зерно.

Я поблагодарила его за дружеское отношение к нам и уверенно сказала:

– Завтра вы увидите, что у нас ничего нет.

Что же делать? X. не спускал с меня глаз, и я не могла незаметно сходить к Р. К счастью, его дом стоял на окраине деревни; между его деревней и нашим домом была деревня, с жителями которой у нас были не слишком хорошие отношения. Я решила, что стоит попытаться ночью сходить к моему другу, обойдя стороной первую деревню. X. не страдал бессонницей; я никогда не слышала, чтобы он вставал по ночам. Было 2 часа ночи. Лежа в темноте, я чутко вслушивалась в тишину. Торопливо одевшись, я уже была готова выйти из дому, когда услышала под окном голос X.:

– Эмма Иосифовна! Просыпайся, старушка! Пожар. Выходи и посмотри.

Было темно, и он не мог видеть, что я не лежу в кровати, а стою одетая. Я молчала, потеряв дар речи от испуга, и он решил, что я сплю. Наконец, немного придя в себя, я ответила:

– Сейчас выйду, только оденусь.

Выйдя из дому, я невольно зажмурилась: было светло как днем. Горела деревня. Огненные сполохи освещали небо и дорогу, по которой я собиралась идти. Надо же, ведь я спала и ничего не слышала. Думаю, что необходимость отказаться от реализации задуманного подействовала на меня меньше, чем страх, охвативший при виде горящей деревни. А если бы пожар начался позже и X. увидел меня на дороге?! Мне ничего не оставалось, как поддерживать разговор, но, боже мой, как это было трудно. Постепенно огонь погас. Совхозные рабочие вернулись в постели. Я тоже легла, но не могла заснуть. Близилось утро. Люди опять вышли на улицу, опасаясь, что может вновь разгореться пожар. Теперь я уже не могла незаметно выйти из дому.

Наступило утро. Я понимала, что в полдень приедет комиссия, найдет спрятанную рожь, и пострадаем не только мы, но и бедный крестьянин с семьей. Я была вне себя от ужаса. Ломала голову, но не видела способа предупредить Р. Я никому не могла довериться.

Вскоре после завтрака мимо нас проходила группа детей; они шли в лес за грибами. Среди них был и сын нашего друга, маленький мальчик не старше семи лет. Отец всегда просил сына, если тот шел мимо моего дома, заходить ко мне, справляться о здоровье и передавать привет. Господь послал мне его в этот день. От мальчика я узнала, что отец уехал в город и собирался вернуться в полдень, дневным пароходом. Я дала ребенку посмотреть книгу с картинками, а сама черкнула несколько слов Оке: «Обнаружена рожь. Найди соучастника, он на пароходе. Примите меры». X. курил, лежа на моей кровати, и, казалось, не обращал внимания ни на меня, ни на болтовню ребенка. Провожая мальчика, я сунула ему записку и попросила, чтобы он незаметно передал ее Оке. Сделает ли он все как надо? Будут ли Ока и Р. на пароходе? Удастся ли мне как можно дольше удерживать комиссию дома? Мучительно тянулось утро. Я пыталась заниматься обычными делами, чтобы X. не увидел моего волнения, но все валилось из рук. Наконец раздался пароходный гудок! Через 15–20 минут комиссия будет здесь. X. нервно ходил по комнате, похоже, он искренне переживал. Вот на дороге показалась характерная группа людей, вооруженных, с портфелями, с печатью цинизма на лицах. Они были настроены очень агрессивно. Сообщили об обвинении в мой адрес и потребовали вместе отправиться к Р. Я попыталась выразить возмущение и обиду. Сказала, что охотно пойду вместе с ними, но не могу отпустить их без чая. Они выехали рано, проделали долгий путь и наверняка хотят перекусить и выпить чай. В те дни все и всегда хотели есть. Они с большой охотой приняли мое предложение, поставили винтовки в угол и сели за стол. Пока они разговаривали с X., я спустилась к озеру за водой, затем стала колоть щепки для самовара. Я умела многое, но с топором мне не приходилось обращаться. Одним словом, я, как могла, тянула время, хотя X. несколько раз просил меня поторопиться.

Наконец он не выдержал, снял сапог и раздул самовар. Вскоре самовар тоненько запел.

Мы расселись вокруг стола. На столе, как положено, в центре стоял самовар, небольшая мисочка с сахаром, который мы копили, чтобы подкупать врагов, вареная картошка и хлеб. Увидев, как активно они налегают на еду, я испугалась, что еда не займет у них много времени, и стала рассказывать им об Америке. Они даже стали медленнее есть, настолько их заинтересовали мои истории. Почувствовав, что истории подходят к концу, я дала волю своему воображению. Уже не помню, что я рассказывала, знаю только, что была готова удерживать их за столом до тех пор, пока не увижу в окне идущего по дороге сына. С полным удовлетворением могу сказать, что за все эти годы ни я, ни мои сыновья никогда не лгали ради того, чтобы навредить кому-то или отомстить за себя. Наша ложь всегда была во спасение нас или наших друзей.

Мне казалось, что прошли годы, когда наконец я увидела подходящего к дому Оку! Он тоже шел с портфелем! Сын вошел в комнату, держась, как всегда, с завидным спокойствием. Стоило ему войти в комнату, как один из членов комиссии воскликнул:

– А ведь этот молодой человек плыл вместе с нами! Кто он такой?

– Ее сын, – показав в мою сторону, ответил X.

– Где же ты был? Почему сразу не пришел домой?

– Я работаю в лесном отделе, – хладнокровно ответил Ока, положив портфель на стол, – и зашел в наше отделение за документами, над которыми буду работать сегодня вечером.

– Он говорит правду? – подозрительно спросил член комиссии, повернувшись к X.

– Да, он работает на той стороне озера, но у них есть отделение в соседней деревне.

Если бы Ока не сообразил зайти за бумагами, возникли бы первые подозрения! Я решила, что пришла моя очередь вмешаться, и с возмущением рассказала Оке, по какой причине к нам приехала комиссия, об обвинении, выдвинутом против нас Г., и что комиссия собирается провести обыск в доме Р., поскольку мы там якобы спрятали рожь.

– Рожь? – переспросил Ока, оглядев сидящих за столом мужчин. – Но у Р. нет нашего зерна. Можете пойти и посмотреть.

Они обшарили весь дом, от чердака до подвала; искали в кладовых и в сарае, но ничего не нашли. Озадаченные и расстроенные, они прекратили поиск. X. не произнес ни слова, но я видела, с каким облегчением он вздохнул, и почувствовала горячую благодарность к этому неотесанному надзирателю, и даже простила ему зубную щетку.

Теперь члены комиссии держались намного сердечнее, и хотя я думаю, что не совсем избавились от подозрений, но уехали от нас, как мне показалось, успокоенные. После их ухода Ока рассказал мне, как они с Р. тащили мешки с зерном через всю деревню в сарай тестя Р. Все в деревне знали, что в новом доме Р. нет сарая для кормов и он хранит клевер в сарае тестя. Кроме того, все знали, что Р. часто помогает нам, дает свою лошадь, а Ока и Алек по мере возможности помогают ему. Толпа крестьян молча наблюдала за обыском, и никто не обратил внимания членов комиссии на странное совпадение: следом за поспешным возвращением Р. и Оки из города в деревне появилась комиссия с обыском. Нам опять удалось спастись.