Летом 1920 года мы поняли, что проводим последние месяцы в том, что осталось от нашего старого дома. После различных слухов и угроз наступила развязка. «Бумагу», пришедшую в Осташков из Москвы, нам принесли люди, которых мы больше всего боялись, – хорошо одетые, в сапогах, кожаных куртках и с портфелями под мышкой. Мы часто задавались вопросом, откуда появляются эти портфели.

Копия «бумаги», которую вручили директору совхоза, была единственным документом, который довели до нашего сведения. Привожу его практически дословно.

«Р.С.Ф.С.Р.

Наркомат земледелия

Из Осташковского Наркомата совхозов

10/14 1920 № 8998

Город Осташков – Райсовхоз

Директору совхоза „Бортники"

В соответствии с телеграммой, полученной из Наркомата земледелия от 25/08/1920 № 1700 Осташковский Наркомат совхозов приказывает вам принять меры для изгнания семьи Понафидиных из имения в двухнедельный срок.

Подпись – председатель Наркомата совхозов.

Подпись – исполнительный секретарь.

Копия соответствует оригиналу.

Подпись – директор совхоза „Бортники“».

Настроенные не сдаваться без борьбы, мы сразу стали основывать свою защиту на том факте, что являемся «семьей красноармейца», ведь Алек служил в Красной армии. По этой причине нас нельзя было выгнать, забрать лошадь и корову и конфисковать выращенный урожай. Мы получили право жить на тех же условиях, что крестьяне.

Ока сходил в Военный комиссариат, изложил наши доводы и попросил, чтобы Алеку сообщили о наших проблемах. Комиссар, казалось, сочувствовал нам. Он заявил, что никто нас не тронет, чтобы мы жили спокойно, ничего не боялись, ничего не скрывали. Комиссар сельскохозяйственного отдела ничего вам не сделает, сказал он, ведь вы находитесь под военной защитой. «Даже если вас арестуют, не оказывайте сопротивления. В конце концов, это только усилит вашу позицию».

Чувствуя себя увереннее, хотя и обеспокоенные отсутствием официальных бумаг, мы ждали приезда Алека. Он приехал с документом, подписанным его военным начальством, что дом и собственность товарища Понафидина не подлежат конфискации. С этим документом мальчики пошли к комиссару, возглавлявшему сельскохозяйственный отдел.

– Это правомочно для пролетариев, – прочитав документ и отбросив его в сторону, заявил комиссар, – а вы помещики. На самом деле вы должны быть не в Красной армии, а совсем в другом месте. Вас должны заставить работать.

– Дайте мне работу, освободите из Красной армии, и мы с радостью будем пахать и жить как крестьяне, – ответил Алек.

– Нет, вы не можете иметь привилегий. Вы будете работать там, куда мы вас пошлем. Вы получили образование, и мы нуждаемся в ваших знаниях и будем использовать их, как сочтем нужным. Но у вас нет никаких прав, и ваша семья должна уехать.

Потянулись томительные дни. Военный комиссар был исключительно вежлив с нами, сочувствовал и обещал незамедлительных результатов, но их все не было. Комиссар из сельскохозяйственного отдела, наш реальный хозяин, был настроен крайне враждебно, вел себя цинично и грубо. Однажды, доведенный до крайности, Алек сказал:

– Я не оставлю это так. Я поеду к комиссару в Тверь, а если он не решит наш вопрос, то поеду в Москву, к Троцкому. Он обязан защитить семью красноармейца.

Комиссар спокойно выслушал Алека и обманчиво сладким тоном зловеще произнес:

– Поезжайте, ничего не имею против. Даже если пришлют комиссию и ваше ходатайство будет поддержано, помните, комиссия вернется в Москву, а я останусь здесь и выполню намеченное. Все в моих руках.

Мы слишком хорошо знали, чем это кончится для нас!

Несколько раз в Осташков приезжали комиссии из Москвы, чтобы разобраться с жалобами на работу местных комиссариатов. Одна из таких комиссий приехала в критический для нас момент, и многие убеждали нас воспользоваться удачной возможностью, но мы отказались – как показали дальнейшие события, мы приняли правильное решение. Комиссия разобралась с жалобой и сделала выводы в пользу наших друзей, отправивших жалобу, но после ее отъезда наши друзья в полной мере испытали на себе железный кулак местной власти. В результате они пострадали еще больше. Алек понял, что если комиссар выполнит угрозу, то это будет концом для всех нас.

Крестьяне приехали в Осташков, чтобы поддержать нас, и приходилось сдерживать их излишнюю активность. Они пошли в комиссариат и заявили, что у нас есть права не только как у семьи красноармейца, но и как у крестьян.

– Ока работает лучше любого крестьянина, – настаивали они. – Днем он работает на вас в лесном отделе, а ночью, когда мы спим, занимается сельским хозяйством.

Благодаря поддержке крестьян мне оставили годовые запасы муки и овощи. Таким образом, крестьянам удалось спасти нас, по крайней мере, от голода, но они не смогли добиться, чтобы нас не выгоняли из имения. Доля Оки не входила в расчеты, поскольку предполагалось, что все необходимые продукты он получит на работе, в лесном отделе. Я попросила оставить кровать для Алека, чтобы ему было на чем спать, когда он приезжает домой, но мне ответили, что он «может купить себе кровать, как это делают все добропорядочные граждане». Я не посмела спросить, а как же те кровати и постельное белье, которое вы отобрали у этого добропорядочного гражданина? В эти дни с таким трудом удавалось удержаться, чтобы «не огрызнуться». Вообще-то мы не боялись потерять самообладание и даже интересовались, какие у нас есть права, исключая только что описанный случай. Грубость и жестокость не пугали, а возмущали меня, и я была выше того, чтобы просить об одолжении. Оглядываясь назад, я испытываю удовлетворение, что ни один из них не увидел наших слез и страха, несмотря на все оскорбления и угрозы. Нам пришлось много пережить, и я сделала открытие, как, оказывается, мы плохо знаем самих себя. Никто не может с уверенностью сказать, что «в данных обстоятельствах я поступил бы так или эдак». Мы выяснили, что часто не дрогнув переносили то, что, казалось, никогда не сможем перенести, и наоборот, мужество покидало нас в тех случаях, когда мы меньше всего ожидали.

Итак, было принято решение. Мы должны уехать из Бортников, взяв с собой самое необходимое – овощи и мой запас муки на год. Мы не могли взять ни корову, ни лошадь, а что касается денег, так у нас их и так не было. Ока сумел перевестись в отдел рыбного хозяйства. 60 процентов пойманной рыбы направлялись в армию, 30 процентов в больницы, школы и т. п., а 10 процентов получали служащие. К нам прибыла комиссия, чтобы решить, что мы можем взять с собой. Из города привезли опись (которую мы отредактировали), и все собрались за круглым столом. Комиссар, мрачно изучив опись, сказал:

– Помню, что Понафидиным отдали то, что было отмечено крестиками.

Началось живейшее обсуждение. Некоторые члены комиссии из города «отчетливо помнили, что крестиками отмечали те вещи, которые дали нам «взаймы», то есть во временное пользование. Другие ничего не помнили или не знали. Новый директор совхоза был назначен недавно, но не преминул высказаться. По его мнению, крестиками должны были пометить каждый пункт. Очевидно, товарищи по-разному понимали свой революционный долг и, копируя список, забыли поставить крестики! Встал вопрос, как теперь проверить опись. Один из членов комиссии внес логичное предложение, от которого замерло мое сердце:

– В конце концов, товарищи, вопрос решается очень просто. У нас есть полная опись всего, чем владели Понафидины. Пойдем в большой дом и проверим, все ли там на месте, а если там чего-то нет, значит, находится здесь.

– Правильно, так и сделаем. Пойдемте, товарищи.

У меня мороз пробежал по спине, ведь мы знали, что всего, чего нет там, нет и здесь! Надо было срочно что-то придумывать, и тут Алек спокойно сказал:

– Нет, это не удастся сделать. Сами знаете, сколько у нас было обысков, сколько вами официально конфисковано мебели и личных вещей, причем уже после подписания этого акта. Я не вижу, чтобы в этой описи отмечались пункты, когда вещи изымались. Может, у вас есть другой список?

Члены комиссии стали бормотать что-то невнятное, делать вид, что ищут перечень конфискованных вещей. Все они прекрасно знали об этих «официальных реквизициях». Некоторые сами принимали в них участие. Без долгих разговоров они решили забыть о том, что было, и сделать новую опись. Члену комиссии, крестьянину из соседней губернии, приказали остаться и не спускать с нас глаз до самого отъезда, чтобы мы не прихватили с собой что-нибудь лишнее. Никого не волновал вопрос, что с нами будет дальше. В качестве одолжения нам дали двухнедельную отсрочку, в течение которой мы должны были сами решить, что делать дальше. Мы вместе пили чай, шутили, разговаривали, и члены комиссии, как всегда, уехали от нас в отличном настроении.

Женщину, которая была приставлена к нам, освободили от обязанностей, и я большую часть времени проводила с комиссаром, которого назову X. Перед отъездом Алек пробежался с ним по списку, отметив те позиции, которые оставались у нас. Вот тут-то и началось самое интересное. Товарищ имел последнюю возможность получить что-нибудь из наших вещей, до того как они отойдут «пролетарскому» государству. X. сел за стол, взял бумагу и карандаш. Мы с мальчиками сели напротив.

– Проблема в том, что когда вещь записана, то она уже записана, – мудро изрек он. – Значит, прежде чем писать, давайте подумаем. Разве мы не можем написать так, чтобы было хорошо и вам, и мне? Причем помните о том, что у меня только карманы.

– Вы здесь главный. Знаете размеры своих карманов и можете выбирать, – ответил Алек, понимая, что именно такого ответа ожидал комиссар.

– Ну что ж, в таком случае можем начать.

Мы обошли наш домик, теперь уже не так заставленный мебелью, как в первые дни; с помощью В. многие вещи незаметно исчезли, и никто не обратил на это внимания. X. составил список мебели, в том числе мягкой, которая оставалась в имении, выделив нам только три венских стула, жестких. Прежде чем забрать стулья, я сказала ему, что не могу оставшуюся жизнь провести на жестких стульях, и предложила обменять их на мягкие, а за это он мог бы кое-что положить в карманы.

– Я бы с удовольствием, но все уже записано и засвидетельствовано – столько-то мягких стульев.

Нельзя было с ним не согласиться, но вдруг его лицо просияло, и он сказал:

– Послушайте, ведь если мы положим подушки на стулья, то стулья станут мягкими, правильно?

Мы собрали подушки разных размеров и фасонов, закрепили их на стульях и скамейках и тем самым сохранили для себя несколько удобных стульев и кресел, обитых гобеленом и шелком с вышивкой. Краски на них потускнели, поэтому они смогли пережить несколько реквизиций; большевики забирали мебель, обитую ярким кретоном. Они не раз выражали удивление, что «в таком богатом доме такая неинтересная, «тусклая» мебель и такие низкие стулья».

Эти последние недели стали для нас самым тяжелым испытанием. Я фактически была пленницей; Алек вернулся к месту службы, в Витебск, а Ока большую часть времени проводил вне дома. X. был парнем добродушным, грубым, неотесанным, но неплохим. Мы стали верными друзьями, и хотя он портил мне жизнь, но делал это неумышленно. Он не понимал, почему, если мы разговариваем в моей комнате, он не может лечь на мою кровать, положив ноги в грязных ботинках на покрывало, или, помыв руки, не может вытереть их моим полотенцем. Но самое ужасное, он взял мою зубную щетку и стал ею пользоваться, поэтому оставшееся в России время мне пришлось обходиться без зубной щетки. Он не понимал, что делает что-то не то, и каждый раз возвращал мне щетку со словами, что «мы можем оба ею пользоваться».

Он называл меня «старушкой», и в его голосе звучала не насмешка, а нежность. Входя в кухню, он первым делом спрашивал: «Я могу чем-нибудь помочь тебе?» Он приносил воду, колол дрова и делал много других дел, пока Ока был в городе. Он запретил мне закрывать дверь в спальню, но у меня была ширма, за которой я чувствовала пусть относительное, но уединение. Он ложился спать после меня и вскакивал, как только слышал, что я встала. Он ходил за мной по пятам как тень, шла ли я доить корову или ухаживать за лошадью. Я знала, что он ни на минуту не упускает меня из виду, но я также знала, что он очень хорошо относится ко мне. Он даже предложил мне место повара в своем доме. Сказал, что будет поступать справедливо по отношению ко мне и даже платить деньги. К коммунистам не имело отношения запрещение об использовании наемного труда.

У Оки было время, чтобы все основательно продумать. Мы понимали, что необходимо сохранить корову, поскольку нас ждали голодные времена. Процветало взяточничество, но те, кто давал взятки, очень рисковали. Нам были известны случаи, когда у товарищей, бравших взятки, просыпалась совесть, когда они имели дело с буржуями. Ока решил, что стоит попросить комиссара сельскохозяйственного отдела позволить нам держать корову, предложив оплатить «расходы, связанные с составлением бумаг». Крестьяне обменяли в другой губернии несколько вещей, которые мы заранее спрятали, а Ока, наконец, получил 500 тысяч рублей. Этих денег должно было хватить, чтобы нам оставили корову. Все получилось, как было задумано, и Ока, вдохновленный успехом, стал обдумывать вариант возвращения фортепиано; он решил давать уроки музыки. Ни голод, ни революция не могли отвратить русских людей от музыки, и Ока вполне мог давать уроки в обмен на продукты и вещи. Фортепиано, однако, удалось вернуть при содействии отдела просвещения, которого мы боялись больше сельскохозяйственного отдела. По нашему мнению, комиссар отдела просвещения должен был обладать более высоким уровнем интеллекта и соблюдать нормы нравственного поведения. Но, как оказалось, он ничем не отличался от комиссара сельскохозяйственного отдела, и мы получили инструмент «в пользование».

Ока обожал свою моторную лодку, которая тоже была конфискована. Когда он «консервировал» ее на зиму, то снимал двигатель, мыл, перебирал, смазывал и прятал до весны. Понимая, что с моторной лодкой придется расстаться, Ока спрятал небольшую, но важную деталь двигателя (двигатель был английским); заменить деталь не представлялось возможным. Продолжение этой истории было занимательным и характерным для того времени. Наступила весна. Отделу рыбного хозяйства понадобилась лодка для инспектирования мест засолки рыбы. Начальник отдела вызвал Оку и один на один без свидетелей сказал ему:

– Я абсолютно уверен, что ты сам вывел лодку из строя. Приведи ее в рабочее состояние, и никто ни о чем не узнает.

Комиссар, конечно, ничего не знал, но он поставил себя на место Оки, понял его чувства и повел себя соответствующим образом, хотя никогда не читал книг по психологии. До нашего отъезда из России Ока пользовался лодкой в рабочих целях, а кроме того, катал по озеру при луне московских комиссаров, по большей части украшенных драгоценностями евреев. Исполняя обязанности «шофера», он боялся того момента, когда ему предложат чаевые. «Я ничего не имею против них, но, если они предложат мне чаевые, я утоплюсь». Но они никогда не предлагали. Их не могла обмануть его изношенная одежда и руки с въевшейся сажей. Самые важные гости жали ему руку, называли Иосифом Петровичем и обращались только на «вы» – редчайший случай в те дни «равенства и братства».