С 1917 по 1920 год мы с Окой жили в Бортниках; Алека видели редко. В 1920 году Алек служил в штабе большевистской армии на Польском фронте. После смерти мужа, когда предпринимались попытки выгнать нас из дому, он приехал и смог отсрочить черный день. Когда нас все-таки выгнали, Алек опять приехал и добился, что нас не стали выгонять из губернии. Мы бы наверняка умерли от голода, окажись в незнакомой обстановке среди незнакомых людей. Алеку пришлось тяжелее, чем Оке. Во-первых, он был один, а Ока дома, вместе с нами, а во-вторых, по молодости лет Ока не служил в царской армии и на нем не было клейма «бывший офицер», в то время как Алек не только постоянно находился под подозрением, но подвергался оскорблениям и, самое ужасное, его жизнь постоянно висела на волоске. К тому же он, в отличие от нас, по-настоящему голодал. У нас всегда было чем утолить голод. Мы жили в теплом доме, спали в удобных кроватях, нас окружали преданные друзья. Алек долгое время служил в маленьком городе, жил в огромном помещении, в котором раньше был склад, без мебели и «удобств». Офицеры сами сколотили из досок некое подобие кроватей, положив на них соломенные тюфяки. Ванной служила речка, и офицеры мылись в ней в любую погоду. Регулярно раз в неделю офицеров расстреливали, и Алек, понимая, что от него ничего не зависит, напряженно прислушивался к выстрелам: сначала раздавался залп, потом отдельные выстрелы – это добивали раненых. В расстрельной команде была молодая женщина, латышка. В первые годы террора самую неприглядную работу в ЧК выполняли наемники-китайцы и латыши, имевшие репутацию самой жестокой из всех наций, населявших империю. Эта молодая женщина, безусловно, оправдывала эту репутацию. Вечером в день расстрела она получала определенную сумму за каждого «добитого». Представьте, каково находиться рядом с таким страшным человеком и знать, что являешься потенциальным кандидатом на расстрел и, возможно, жертвой именно этой женщины!

Положение Алека усугублялось тем, что он находился под неусыпным наблюдением. Делались попытки вызвать его на откровенность, разговорить, надеясь услышать критические высказывания в адрес советского правительства. Он знал, что по ложному обвинению любого чекиста его тут же арестуют и расстреляют, тому была масса примеров.

Вот один из многочисленных эпизодов, рассказанных нам Алеком, который демонстрирует приемы, которыми пользовалась ЧК. Алек, его друг, тоже офицер, и жена друга часто встречались с одним коммунистом, которого считали добрым малым. Как-то, сидя за самоваром, они вчетвером обсуждали разные вопросы и заговорили о пытках. Коммунист категорически отрицал существование подобного при большевистском режиме. Алек и его друг, люди благоразумные и осторожные, не сочли возможным развивать эту тему. Но жена друга была настолько уверена в том, что их с коммунистом связывают дружеские отношения, что ввязалась в спор, приведя в качестве примера их общего друга. Алек пытался остановить ее, незаметно делая предостерегающие знаки, но она, казалось, ничего не замечала. «Мы же друзья», – сказала она, не задумываясь о последствиях. Случай, который она привела в пример, касался их общего знакомого; Алек и его друг видели следы от пыток на теле друга. Коммунист, продолжая настаивать на своем, подверг сомнению ее рассказ, назвав его чистым вымыслом. Когда он ушел, мужчины набросились на женщину, упрекая ее за несдержанность. Они объяснили ей, как опасно вести подобные разговоры в наши дни. Вскоре знакомого, который сбежал из ЧК после перенесенных пыток, видели в сопровождении чекистов, а позже стало известно, что он «умер» в тюрьме. В умах и сердцах людей, оставшихся в живых, запечатлелась царившая в те годы атмосфера страха, предательства, оговоров, и эти воспоминания ярче и острее, чем воспоминания о физических страданиях, о голоде и холоде.

Все это время мы очень редко получали известия от Георгия. Как-то зимой 1918 года он написал, что приедет в отпуск и привезет Веру с ребенком к нам. С какой радостью я готовила к их приезду комнаты на втором этаже, где выросли все Понафидины. Мы поставили детскую кроватку, в которой спали Георгий и остальные наши мальчики; мы принесли в их комнаты все лучшее, что было в доме. День за днем мы не спускали глаз с дороги, идущей вдоль озера, но они все не ехали. Во время очередного осмотра дома властями военный комиссар нашей губернии обратил внимание на детскую кроватку и выразил удивление, что в доме есть ребенок, которого он никогда не видел. Я объяснила, что мы ждем внука.

– А, это ребенок вашего сына, который, по нашим сведениям, находится в малоподходящем для нас обществе. Какая жалость, что его нет сегодня. – С этими словами он одним движением оторвал сетку от кровати и разорвал взмахом шашки матрас.

В этот день я смирилась с тем, что Георгий не приедет; мне хотелось верить, что комиссар прав – Георгию удалось сбежать от большевиков. Однажды, мне кажется, это было следующим летом, незнакомая женщина в Осташкове передала свернутый затертый лист бумаги хозяйке маленькой гостиницы, в которой мы всегда останавливались, бывая в городе. На листке были адрес и фамилия Алека; текст письма и адрес были написаны карандашом. Письмо было от Георгия. «Приезжай ко мне, если хочешь хорошо проводить время. Я собираюсь навестить Ивана Ивановича из Персии, и мы будем ездить верхом». Это следовало понимать, что он собирается вступить в конницу Корнилова[26], до нас доходили слухи о его движении. Мы поняли, что, говоря об Иване Ивановиче из Персии, Георгий имеет в виду Корнилова, истинного патриота России, который был нашим гостем в Мешхеде.

Мы были рады узнать, что Георгий жив, но что с его семьей? Заучив наизусть, мы разорвали письмо. Я уговаривала Алека рискнуть и поехать к Георгию, но он отказался, поскольку был уверен, что большевики не простят нам этого. Я считала, что нас не тронут, что в любом случае стоило рискнуть. Но как показала дальнейшая жизнь, Алек был прав. Если бы он уехал, мы, безусловно, расплатились бы за его отъезд своими жизнями. Еще одно письмо от нашего мальчика пришло из Чернигова, где он был с Верой, ее матерью и семьей сестры. Как он там оказался, мы не поняли, поскольку письмо было составлено в очень осторожных выражениях. По крайней мере, мы утешались тем, что на момент написания письма все они были живы.

Во всех сферах жизни произошло много изменений, но в городах они были более значимые, чем в сельской местности. Несмотря на пропаганду, крестьяне среднего и старшего возраста не слишком реагировали на происходящие в стране перемены. Первая революция не затронула их религиозных чувств. Временное правительство отменило Святейший синод, отделив церковь от государства[27], и в августе Поместный собор Русской православной церкви постановил возродить патриаршество и избрать патриарха[28].

Вначале большевизм только насмехался над церковью; был введен запрет на иконы в правительственных учреждениях, но церковь не подвергалась серьезным гонениям со стороны властей.

Я всегда считала, что в русской церкви проходят самые красивые и торжественные богослужения, но русские священники в своих проповедях редко затрагивали насущные социальные и политические проблемы. Теперь часто можно услышать, что русская церковь была орудием царского режима. С моей точки зрения, это не соответствует истине. Церковь не оказывала активного влияния, и большинство провинциальных священников, с которыми мы общались, приняли революцию. Думаю, что именно это стало причиной безразличного отношения большевиков к церкви в первые месяцы своего правления. Они, скорее всего, не видели в церкви опасного политического противника.

Приезжавшие домой красноармейцы высмеивали стариков, ходивших в церковь. Иногда большевики шумели у церкви, но до настоящих беспорядков дело не доходило. Солдаты так высмеивали церковные службы, что, пока они были дома, члены семей воздерживались открыто поддерживать церковь, но, когда солдаты возвращались на фронт, их семьи возвращались в церковь. Так продолжалось несколько лет, пока не началась активная и кровавая «антирелигиозная кампания», хотя я убеждена, что она оказывала и оказывает незначительное влияние на старшее поколение крестьян. На политических митингах ораторы высказывали диаметрально противоположные взгляды, и каждого оратора крестьяне приветствовали одинаково радушно. Крестьяне всегда оставались для нас загадкой, поэтому трудно сказать, следовали они внутреннему инстинкту или в каждый конкретный момент подпадали под влияние оратора. Крестьянская аудитория являлась легкой добычей опытного оратора; ему ничего не стоило повернуть ее в том или ином направлении. В тот период большевики могли себе позволить не обращать внимания на церковь. То, что произошло, было настолько неожиданно, настолько страшно, что привело провинцию, огромное большинство русских людей в состояние потрясения. Образ мыслей, сама жизнь были в момент опрокинуты с ног на голову. Мы метались в поисках пищи и лекарств. Жили в постоянном страхе ареста. События изменялись с калейдоскопической быстротой, и у нас просто не оставалось времени на внутреннюю жизнь; религия, если можно так выразиться, была подсознательно отложена в долгий ящик. Когда наступили еще более тяжелые времена и от жестокого обращения стали страдать абсолютно все: невинные люди, дети, животные, – появилось чувство, что Господь оставил нас, что, возможно, нет никакого Бога. Как мог милосердный Бог позволить незначительной группе злодеев ежедневно издеваться над миллионами беспомощных, безоружных, охваченных страхом людей? Возможно, я несправедливо приписываю многим собственные слабости и недостаток силы и веры. Но думаю, что в тот период я была не единственной, кто испытывал чувства духовной опустошенности и замешательства. Пропаганда убеждала: «Не ходите в церковь. Нет никакого Бога». «Правильно», – отвечал крестьянин и воздерживался от посещения церкви в присутствии пропагандиста, но стоило тому исчезнуть из поля зрения, как крестьянин отправлялся в церковь.

Свирепствующий террор, голод и болезни сделали свое дело. Поскольку люди привыкли приспосабливаться к обстоятельствам, пришло осознание, что единственным помощником в их бедах может быть только некая высшая сила. Без всякого преследования со стороны властей в городах закрылись многие церкви, поскольку священникам приходилось искать работу, чтобы как-то поддержать себя. Кроме того, не было средств на обогрев и освещение церквей. И теперь отчаявшиеся люди повернулись к церкви. В 1919–1920 годах, по рассказам очевидцев, в еще недавно пустовавших городских церквях до вечера толпился народ. Люди тихо молились, стоя на коленях на холодном полу. Прихожане по мере сил помогали священникам, выделяя им из своих скудных запасов продукты и топливо. Началась новая эра, которую не смогли предвидеть большевики, когда небрежно отмахивались от просьбы вновь открыть церкви.

Русское духовенство, которое в прежние времена не в полной мере исполняло свой долг перед народом, теперь полностью искупило старые недоработки. Священники бесстрашно проповедовали христианство, убеждали прихожан не поддаваться антирелигиозной пропаганде. В те дни от священников требовалась особая храбрость, чтобы произносить проповеди в присутствии агентов ЧК, стоявших при входе в церковь. Я уверена, что с этого момента десятки тысяч священников обрекли себя на мученическую смерть. Друг за другом они мужественно отправлялись с кафедры, где читали проповедь, в тюрьму. В Осташкове был очень влиятельный, высокообразованный священник, который был столь почитаем и любим народом, что в то время Советы не решались его убить, но превратили жизнь священника в однообразное чередование одних и тех же событий: произнесение проповеди, осуждающей атеизм, арест по окончании службы, почти триумфальное шествие в тюрьму; поскольку большинство прихожан шли следом в знак солидарности, большевики опасались применять слишком суровые меры к священнику. Находясь в тюрьме, священник сочинял еще более страстную проповедь, за которой вновь следовал арест. Русские священники ели по окончании утренней службы, в полдень, поэтому наш батюшка в день ареста оставался голодным весь день. Зная об этом, люди приносили ему еду; я тоже приносила ему какие-то продукты. Переехав в Осташков, мы узнали, что батюшку выслали, но никто не знал, куда именно.

Крестьяне довольно равнодушно относились к деятельности большевиков, пока не началось открытое преследование церкви. Пришло время, когда большевики наконец-то осознали, что с помощью одного преследования не удастся покончить с религией, и с этого момента антирелигиозная пропаганда целиком сосредоточилась на молодежи. Нынешнее и будущее поколения воспитывались на полном отрицании Бога и загробной жизни.

Антирелигиозную программу, как учили инструкторы, объезжавшие деревни, надо прочувствовать кожей, но было заметно, что они не испытывают уверенности, бойко повторяя заезженные партийные лозунги. Как сказал Троцкий, наши коммунисты «как редиска, снаружи красная, а внутри белая».

Как-то при очередном обыске нашего дома кто-то предложил включить в опись иконы.

– Мы не будем записывать этот хлам, – резко ответил главный.

– Каждый имеет право на собственное суждение, и мы не можем ни оказывать давления на других, ни проливать свет на то, что чтят как святыню, – спокойно заметила я.

К моему удивлению, все промолчали.