Мы, оставшиеся, должны были продолжать жить. Алек помнил о длинной суровой зиме, когда большая русская печь сжирает дрова, а Ока может только по воскресеньям пополнять запасы дров, поэтому он приступил к делу, и то один, то другой крестьянин помогали ему распиливать бревна, которые он небольшими партиями отвозил на телеге домой и складывал у двери. По вечерам вместе с Окой они кололи дрова. До отъезда Алека оставалось все меньше времени. Дни становились короче. Ока уходил на работу затемно и возвращался уже в темноте. После долгих лет ухода за больным мужем, когда я была так занята, что некогда было присесть, у меня вдруг оказалось много свободного времени. Работа по дому отнимала совсем мало времени; не было ни ниток, ни ткани, поэтому я даже не могла заняться штопкой и шитьем. Зато оставалось много времени на размышления.
Вдобавок к одиночеству нам угрожала темнота. Ока посчитал, что керосин, который он надеялся получить на работе, можно будет использовать не больше двух часов в день, причем лампой пользоваться нельзя, поскольку она потребляет слишком много керосина. На севере России все использовали для этой цели бутылки. Крошечный фитиль давал слабый, неверный свет; ему было противопоказано малейшее дуновение – к тому же следовало учесть, что у нас оставалось очень мало спичек.
На дворе стояла осень, и после трех часов было уже трудно читать, а после четырех было уже совсем темно. Ока никогда не возвращался с работы раньше шести вечера, а в ненастную погоду еще позже, и, сидя в темноте, я представляла, как он идет по замерзшему озеру с одной лишь палкой в руке, чтобы отбиваться от волков; другого оружия у нас не было. Днем я варила суп и картошку, и к его приходу все уже было на столе. Ока входил в комнату, где все стояло на привычных местах, поэтому он мог легко ориентироваться в темноте, мыл руки и садился за стол. Только тогда мы зажигали фитиль. Во время ужина наша импровизированная лампа стояла на столе, а позже мы переставляли ее на фортепиано. Ока садился играть, и на какое-то время музыка отвлекала нас от страшной действительности. Потом мы сидели в темноте. Мы видели освещенные окна в домах некоторых совхозных работников; им не приходилось экономить керосин. Глядя на освещенные окна комнат, где многие поколения Понафидиных пережили счастливые дни, мы еще сильнее чувствовали свое одиночество. Мы мало говорили, больше молчали. Да и о чем было говорить? О прошлом? О том, что нас мучило больше всего: что с Георгием, с Верой и их ребенком? Что с Алеком? А о будущем мы даже не заговаривали. Мы просто жили час за часом, день за днем.
Думаю, воспоминания о той зиме, когда основное время суток я сидела в темноте, и о слепоте мужа стали причиной моей любви к яркому свету. Столь модные сейчас свечи, тускло освещающие гостиную, вызывают у меня раздражение. Я не сомневаюсь, что дефицит керосина стал причиной большего числа нервных срывов, самоубийств, чем прочие лишения, выпавшие на долю русских людей в первые послереволюционные годы.
Перед отъездом Алека мы собрались на семейный совет, чтобы поговорить о будущем. Длительная болезнь мужа и его слепота служили серьезной защитой для всех нас, и мы понимали, что теперь с нами больше не будут церемониться. Оку в любой момент могли забрать в действующую армию, и тогда я оставалась одна и должна была жить с огорода. Когда был жив муж, мы не могли рисковать его здоровьем и поэтому даже не думали о бегстве, но сейчас у нас не было другого выхода. Надо было бежать из России, а для этого, в первую очередь, предстояло «украсть» и спрятать часть вещей и сделать запасы муки.
Женщина, жившая у нас, была очень вежливой, но бдительной. Мы знали, что она сообщает обо всех наших действиях. Значит, нам надо было как-то ее обмануть. Крестьяне объяснили нам, что мы ничего не должны забирать из дома, и сами ничего не трогали, ожидая документ, каким образом следует поделить нашу собственность. Мы честно держали слово, данное крестьянам. Большевики все отобрали у нас.
С момента наступления большевизма каждое их посещение, под любым предлогом, заканчивалось открытой или тайной реквизицией вещей. Однажды после такого делового визита я вышла вместе с нашим «гостем», чтобы встретить на пристани Оку. «Гость» забрал последний приличный костюм Оки и тут же в него переоделся. Ока сошел с парохода, и надо было видеть выражение его лица, когда он увидел идущего рядом со мной мужчину, одетого в его костюм. Не давая сыну опомниться, я представила мужчин друг другу. Ока все понял и промолчал.
Хотя мы нуждались во многом, но хлеб был на первом месте, поэтому мы решили утаить часть смолотого зерна и попробовать обменять его на вещи и продукты, а оставшуюся муку спрятать на черный день, который уже маячил перед нами. Мы не могли распорядиться собственным имуществом, поскольку была составлена опись всего, имевшегося в доме, не раз перепроверенная. Галочками были отмечены вещи, которыми мы пользовались. Один экземпляр описи хранился у нас, а другой в архиве аграрного отдела в Осташкове. Однако в самые критические моменты откуда ни возьмись появлялись друзья. Человек, отвечавший за архив, с которым мы даже не были знакомы, предложил «отредактировать» опись. Он выбрал подходящий момент и рискнул отдать нам опись на пару дней. В. помог скопировать опись, но в ней уже не было пунктов, отмеченных галочками. Теперь было необходимо подделать подписи; мы, конечно, рисковали, но делали ставку на умственное развитие тех, с кем имели дело. В. предложил, что не только сделает копию описи, но и подделает подписи. Когда новый вариант описи был готов, мы вернули ее в архив.
Теперь мы тайком стали выносить вещи из гостевого домика и менять их с помощью В. на самое необходимое. Отстранение от должности В. нанесло нам сокрушительный удар. Несколько человек, по очереди сменявших друг друга на должности управляющего, относились к нам настолько плохо, что ни о какой помощи с их стороны не шло речи. Однако мы умудрялись продолжать тайные операции по выносу вещей из дома под их «недремлющим оком». По ночам мы носили коробки и сумки с вещами на берег озера и грузили в лодку. Ока переправлялся на другой берег, где его уже ждали крестьяне. Постепенно мы спрятали вещи в 12 местах. Удивительно, как относительно легко оказалось обмануть наших «хозяев» благодаря их невежеству. У нас была большая восьмисекционная ширма, в прежние времена стоявшая в спальне родителей мужа. Мы сумели доказать, что ширма нам крайне необходима и, хотя муж ослеп, одно сознание, что ширма стоит в нашей комнате, приносило ему удовлетворение. Он убедил меня, что стоит попробовать спасти шелковые вставки с вышивкой из этой ширмы и еще с двух не менее ценных ширм. Я заменила вставки яркими картинками из журналов, и – о чудо! – никто не заметил подмены. Среди немногих вещей, которые нам удалось вывезти из России, были эти шелковые вставки, и мы с огромным удовольствием подарили их тем, кто помог нам сбежать из страны, – семье Клемент.
Когда пришло время молотьбы, у нас уже был план, как скрыть часть зерна. В конце 1919 года все зерно тщательно взвешивали, оставляя крестьянам ровно столько, чтобы им хватило до следующего урожая и для новой посевной. Остатки покупали у крестьян по минимальной цене, едва покрывающей расходы на выращивание зерновых; нам вообще ничего не платили. Мало того, они даже пытались взять с нас плату за обмолот зерна.
Мы давно уже использовали для молотьбы молотилку, но, когда Бортники стали совхозом, работники сделали из кожаного приводного ремня подошвы для обуви, поэтому молотьбу в совхозе и на нашей небольшой ферме проводили старым дедовским способом с использованием цепа. Ока и Г., жившая у нас девушка, взвесили зерно после молотьбы, ссыпали в мешки и поставили в одну из комнат. Притворившись, что боимся, как бы нас не ограбила одна из многочисленных шаек, орудующих по деревням, мы убедили Г., что по крайней мере часть зерна надо спрятать в укромном месте. Мы притащили в комнату Г. один из огромных сундуков, хранившихся на чердаке нашего бывшего дома. В сундук вошло много бушелей[22] ржи.
Затем поставили на сундук два больших деревянных ящика и заполнили их книгами. Когда у нас отняли книжные шкафы, мы сложили книги на пол. Книги на русском языке отобрали в самом начале революции, но у нас осталось ценное собрание книг на разных языках, которые мы покупали, когда жили за границей. Были персидские рукописи, которые нам удалось сохранить. Итак, сотни книг мы сложили в ящики; эта работа отняла у нас много времени и сил. Мы убедили Г., что в случае чего она сможет сберечь зерно, оставленное на ее попечение. Теперь нам с Окой предстояло выкрасть зерно у Г., но так, чтобы она не заподозрила нас в воровстве. Мука подходила к концу, и надо было везти рожь на мельницу, расположенную в 10–12 милях от нашего дома. Ока работал, так что было вполне естественным послать Г. Мы попросили крестьянина Р., надежного человека, повезти свое зерно на мельницу вместе с Г. и помочь ей поднять мешки с зерном. Обернуться можно было за один день, но это нас не устраивало, поэтому мы договорились с Р., что он попросит мельника сначала смолоть его зерно, а потом сказать, что случилась неполадка и надо немного подождать. В общем, сделает все, чтобы как можно дольше задержать Г. Надо сказать, что мельник был нашим другом. Ока с Г. загрузили мешки на телегу, и девушка поехала на мельницу в отличном настроении. Вечером Ока вернулся с работы, буквально следом за ним появился Р. и громко при свидетелях сказал, что из-за какой-то поломки бедной Г. пришлось остаться на мельнице. Он не мог ждать ее, поскольку лошадь нужна дома, и оставил Г. на мельнице. Р. поехал домой, а в темноте приплыл на лодке к нашей пристани. Втроем мы стали лихорадочно вынимать книги из ящиков и складывать их на пол. Сняли пустые ящики с сундука: с книгами они были неподъемными, пересыпали зерно из сундука в мешки. Р. и Ока перенесли мешки в лодку и отвезли в деревню, в которой жил Р.
К счастью, его дом стоял на краю деревни, и вряд ли кто-нибудь мог заметить, как они таскают мешки с зерном и прячут их в стогах сена, принадлежавших Р. Спрятав мешки с зерном, мужчины вернулись, опять водрузили ящики на сундук и сложили в них книги. Когда мы все закончили, шел первый час ночи, и мы поздравили друг друга с успешным завершением незаконной ночной операции.
Г. вернулась на следующее утро в очень дурном настроении и пожаловалась на Р.
– Вы считали, что он ваш друг, – сказала она, – а он бросил меня, и мне пришлось самой таскать эти мешки.
Спасибо, мне помогли погрузить мешки на телегу. А он показал, как сильно печется о ваших интересах.
Мы, естественно, согласились с Г., что Р. показал себя не с лучшей стороны. Г. ничего не заподозрила.