Лето 1919 года прошло без серьезных конфликтов с властями. Мы не имели никаких известий от Георгия и крайне редко получали весточки от Алека. Муж стал быстро сдавать после того, как нам пришлось уехать из нашего дома. Хотя он храбрился, но для него это был слишком сильный удар. Невозможно было без слез смотреть, как он безуспешно пытается сориентироваться на новом месте. В большом доме он знал, где висит каждая картина, где стоит каждый стул. Теперь в гостевом домике, забитом мебелью, он растерялся и потерял ориентацию. Когда он чувствовал себя лучше, я медленно проводила его по комнате, чтобы он мог пощупать вещи, подводила к дверям и окнам, но он все равно не мог самостоятельно вернуться к кровати, и от этого сильно расстраивался.

У нас были овощи, но не было молока. Иногда дояркам удавалось украсть немного молока, и после наступления темноты они приносили его нам. В первый раз я с негодованием отказалась, ведь молоко было украдено.

– Но разве это молоко не от ваших собственных коров? – возбужденно прошептала женщина. – Возьмите, вы не можете оставить барина без молока.

Что было делать? Я, бесспорно, имела право на молоко, но получалось, что из-за меня работница пошла на кражу. Да, но ведь она тоже была жертвой – ее, словно заложницу, поместили в наше бывшее имение, лишив каких-либо прав. Хотя что-то во мне восставало (думаю, что остатки моей пуританской совести), я взяла молоко, но никогда с этого дня так и не смогла ответить на вопрос, не дававший мне покоя: не потворствовала ли я воровству. Муж слабел с каждым днем, и ему совсем не подходила наша еда, поэтому я решила (Ока был категорически против) поехать в город и попытаться получить разрешение на ежедневную кварту молока от наших бывших коров. Ока был уверен, что у меня ничего не выйдет и я только нарвусь на неприятности. Но у меня не было другого выхода. Проблема заключалась в том, что я не могла надолго оставить мужа: приступы острой боли участились. В то время в имении еще располагалась детская колония, дети настойчиво предлагали посидеть с мужем, почитать, а если станет хуже, сбегать и позвать на помощь доярку. Эта женщина много лет была экономкой у одного из наших родственников и тайком, как могла, помогала нам. Оставив все необходимые лекарства, я решила рискнуть.

Согласно опубликованному декрету, молоком должны были обеспечивать детей, стариков и больных. Захватив с собой копию декрета, я поехала в Осташков, в санитарный отдел, где изложила свои доводы. Всем врачам в департаменте было хорошо известно состояние здоровья моего мужа. Встретили меня очень любезно и выразили большое удивление, что совхоз отказывается продавать молоко для больного. Они сказали, что «дадут распоряжение» аграрному отделу, но я, зная волшебную силу «бумаги», отказалась уйти без соответствующего документа, заверенного печатью. Вооруженная справкой от санитарного отдела и копией декрета, я направилась в аграрный отдел, от которого зависело наше существование. Здесь меня приняли столь же любезно.

– Зачем вы ходили в санитарный отдел? Мы с удовольствием дадим вам разрешение на получение молока. Мы считали, что у вас есть разрешение, – и т. д. и т. п.

– Я ходила в санитарный отдел, чтобы получить медицинское свидетельство, удостоверяющее состояние здоровья мужа, без которого, как мне известно, я не могла получить разрешение на молоко.

– Вы безусловно имеете право на молоко для больного мужа. На этой неделе я приеду в Бортники и скажу управляющему, чтобы он давал вам молоко, – сказал комиссар.

Я опять отказалась уйти без документа, объяснив комиссару, что мне дорог каждый день, и попросила, чтобы он дал мне с собой письменное распоряжение для В., чтобы я с сегодняшнего дня могла получать молоко. Потребовались долгие уговоры, чтобы он, наконец поняв, что нет надежды избавиться от меня, написал В. записку: «Ежедневно выдавать гражданке Понафидиной кварту молока для больного мужа». Я настояла, чтобы, помимо подписи, он поставил еще и печать, и вернулась с победой домой. Два или три дня у нас было молоко, а затем В. получил приказ, в котором говорилось, что «с сегодняшнего дня отменяются все распоряжения относительно совхоза, включая распоряжение относительно молока для Понафидиных». Очень типичный для того времени приказ.

В. специально зашел к нам, чтобы ознакомить с приказом. Он наслаждался комизмом ситуации, хотя понимал, что для нас это трагедия. Люди были подозрительны, завистливы и постоянно шпионили друг за другом, поэтому В. не решился дать нам молоко. Даже женщина, которая тайком снабжала нас молоком, при других обстоятельствах, возможно, оказалась первой, кто бы донес на него комиссару.

Мне пришлось опять ехать в город, и комиссар, который подписал эти противоречащие друг другу приказы, опять очень любезно принял меня. Когда я сказала ему, что В. отказывается выдавать мне молоко, он страшно удивился и поинтересовался причиной отказа. Мне на мгновение стало страшно, но я отважилась и ответила:

– Он получил приказ из комиссариата не давать нам больше молоко.

– Но я не отдавал подобных приказов. Вы всегда можете иметь молоко. Я скоро приеду в Бортники и поговорю с управляющим.

– Но вы действительно отдали приказ. Я сама читала этот приказ за вашей подписью, – возразила я.

– Это какая-то ошибка. Вероятно, я подписал не тот документ.

– Тогда в чем же дело? Подпишите, пожалуйста, тот документ.

И я оставалась у него до тех пор, пока он не подписал нужную мне бумагу. Но это была не последняя наша встреча, комедия повторялась еще несколько раз – с неизменной вежливостью.

В июле умерла моя невестка княгиня Шаховская, и я боялась сказать об этом мужу; его сердце могло не выдержать этого удара. Мы с Окой решились сказать о смерти княгини только после того, как дали ему необходимые лекарства и подготовились на случай сердечного приступа. Помолчав несколько секунд, муж сказал:

– Слава Богу, теперь она покоится в мире. Жить так тяжело.

Теперь все именно так стали относиться к смерти. Горе от потерь близких меркло перед ужасами, которыми была наполнена наша жизнь.

Сердечные приступы становились все чаще, и после очередного приступа 23 сентября 1919 года мой муж скончался. Мы с Окой и В. сидели в комнате мужа и слушали В., который изливал свое горе и философствовал, вызывая у нас приступы смеха. Муж смеялся вместе с нами, но вдруг позвал меня и тут же потерял сознание. В. вскочил и выбежал из комнаты. Мы с Окой делали все возможное, но на этот раз потерпели неудачу.

Мне кажется, было часов девять вечера. Нас окружали враждебно настроенные люди и те, кто не осмеливался выказывать дружеское отношение. Рассчитывать можно было только на доярку. Она пришла и помогла Оке. По русскому обычаю тело положили на стол; завесили зеркала. Она все приготовила и ушла от нас до наступления полночи.

Алек был приблизительно в четырех часах езды на поезде, но столь же недоступен, как если бы находился за тысячу миль. Письма шли неделями. Мы, как рядовые граждане, не могли послать телеграмму или передать с кем-нибудь сообщение, поскольку он находился в «военной зоне» на Польском фронте. Военный комиссариат в Осташкове обещал телеграфировать в полк и добиться увольнения для Алека. Но то ли по небрежности, то ли намеренно, но Алек получил телеграмму после похорон.

Ока написал о смерти отца друзьям и родственникам, но ответ пришел только от одной кузины, которая приехала к нам вместе с сыном. Если бы не они, то мы оказались бы абсолютно одни в окружении враждебных лиц. Ни один из обитателей имения не зашел в наш домик, даже В. побоялся выразить соболезнование, но этот странный, нелогичный человек сделал огромное дело – достал гроб. Фабрики не работали, гвоздей было не достать, гробы были на вес золота, поэтому их брали напрокат, чтобы донести покойника до кладбища, и возвращали обратно, чтобы использовать для следующего покойника.

Мы решили во что бы то ни стало достать гроб. В имении было много досок, но нам не разрешили взять несколько досок на гроб, даже несмотря на то, что крестьяне пытались помочь нам, объяснив, что в прежние времена мы всегда давали им доски на гробы. Мы, возможно, могли достать гроб в городе, обменяв его на муку или соль, но у нас не было нужного количества муки и соли. В., будучи коммунистом, мог достать гроб, что он и сделал. Перед его отъездом, мы как раз разговаривали с ним, пришла почта, и он молча передал нам полученное из города письмо, в котором его информировали о том, что «все документы и приказы относительно имения отменяются». Даже он испытал горечь от очередной попытки отнять молоко у того, кто был уже вне пределов досягаемости нынешней власти.

В эти грустные дни крестьяне сплотились вокруг нас. Во время проведения нескольких служб домик был всегда заполнен людьми, но коммунистов среди них, конечно, не было. Мы откладывали похороны со дня на день, надеясь дождаться Алека. В России принято, чтобы молитвы над покойником читал монах или духовное лицо. В течение четырех дней, со среды до субботы, сменяя по очереди друг друга, Ока, наша кузина с сыном и я стояли на коленях рядом со столом, на котором установили гроб, ни на секунду не оставляя моего любимого мужа. Те, кто любили его, были рядом, и мы всегда будем помнить тех двоих, кто разделил наше горе и провел вместе с нами эти дни и длинные бессонные ночи у гроба дорогого нам человека.

Наконец, мы поняли, что больше не можем ждать Алека. Кладбище было на другой стороне озера. Крестьяне подготовили лодки, чтобы переправить на другую сторону 50–60 человек. Нам надо было пройти порядка мили до берега озера, и крестьяне даже не стали нас слушать и сами понесли гроб. В России существует красивая традиция остановиться в дверях, чтобы прочитать короткую молитву, когда хозяин покидает дом в последний раз. Мы больше не были хозяевами дома; в 1917 году эти же крестьяне грубо объяснили нам это; без их разрешения мы не могли даже принести из леса дрова, чтобы протопить комнаты. Сегодня крестьяне проявляли дружелюбие и выражали сочувствие. Утром в день похорон они привезли из леса еловые ветки и устлали ими дорогу от дома до озера. Ждали выноса гроба. В некотором отдалении собрались работники-коммунисты. Они стояли молча, с шапками на головах. Когда священник стал читать молитву, эти крестьяне, обнажив головы, подошли к двери дома. Дорога, извиваясь, проходила по нашему поместью до ворот, где кончались наши владения и начинались владения наших соседей. Здесь крестьяне опять остановились, молча признавая то, что они так громко осуждали, – частную собственность.

Надо было обладать большой храбростью, чтобы так открыто демонстрировать свое сочувствие. Жители деревни, через которую мы проходили, присоединились к нашей процессии; мы погрузились в лодки, в которых не осталось ни одного свободного места. Когда нас увидели с моторной лодки, то заглушили мотор, и пассажиры лодки стояли с обнаженными головами, пока мы не проплыли мимо. На кладбище, где в течение трехсот лет хоронили членов семьи Понафидиных, нас молча ждала большая группа людей. Мы сходили в церковь на службу, а потом ждали дневной пароход, тщетно надеясь, что на нем приплывет Алек. В церкви не было никаких враждебных выступлений, поскольку антирелигиозная пропаганда еще не коснулась деревень.

Алек приехал через пять дней после похорон; ему предоставили двухнедельный отпуск. Георгий так никогда и не узнал о смерти отца, поскольку мы потеряли с ним связь. Сам Георгий, как мы узнали много лет спустя, погиб в октябре 1920 года.