В апреле 1919 года у нас отобрали имение, находившееся, насколько это было возможно, в хорошем состоянии после четырех лет войны и революции. Несколько лошадей и коров были здоровы; сараи заполнены сеном и зерном. В. был опытным фермером и, обладая властью, возможно, добился бы успехов. Но он зависел от товарищей; без их голосования он не имел права принимать ни одного решения. Вскоре мы стали свидетелями поразительных результатов большевистской теории.

По схеме севооборота зерновых культур овес сменяется клевером; первый год сеется овес, а затем на три года поле засевается клевером. В первый год клевер, естественно, самый лучший, а в два последующих года его качество ухудшается. Когда В. принял имение, я обошла с ним все поля, объясняя, какие площади какой культурой должны быть засеяны в этом году. В. постоянно отвлекали от дела, вызывая в город на разного рода совещания и собрания; его могли вызвать в разгар сенокоса, сбора урожая или во время авральной работы, связанной с приближающейся штормовой погодой.

В один из летних дней В. оторвали на несколько дней от работы, вызвав в Осташков, где проходил аграрный съезд. Перед отъездом он собрал всех товарищей, чтобы обсудить план работы на время его отсутствия. Среди неотложных дел значилась вспашка поля после окончания цикла севооборота. Из окна, у которого я проводила большую часть дня, читая мужу, мне было видно все происходящее. Запрягли лошадей в плуги и отправились в поле. Примерно через час вернулись, распрягли лошадей и созвали собрание. Затем опять запрягли лошадей и отправились, но уже в другом направлении. Похоже, они нашли, что слишком трудно пахать после четырехлетнего посева (год овес, три года клевер), вернулись, проголосовали и решили вспахивать поле первого года посева, надеясь, что на нем будет более мягкая и легкообрабатываемая земля. Таким образом, они не только безжалостно пожертвовали, «единогласно проголосовав», хорошим урожаем, но и нарушили девятилетний цикл севооборота.

Мы видели, что работники не проявляют интереса к работе, ленятся, делают все кое-как; настолько плохо заботятся о домашнем скоте, что молока едва хватает живущим в имении. Совхоз прекратил поставку масла и молока семьям красноармейцев.

Всю мебель вывезли вскоре после того, как мы освободили дом. Не знаю, куда отвезли, но позже дом стали обставлять в расчете на детей. Завезли длинные столы, кровати и прочую мебель, и мы узнали, что в доме будет «летняя колония» для городских детей из бедных семей. На бумаге все выглядело превосходно. Дети в возрасте от семи до двенадцати лет, мальчики и девочки, должны были выполнять тщательно спланированную, посильную домашнюю работу, изучать природу, работать в саду, читать, учиться плаванию и т. д. Позаботились и о питании детей: завезли муку, крупы, шоколад и даже варенье. В имении в достаточном количестве были яйца, овощи и масло. Начальником колонии назначили молодого человека, которого мы хорошо знали. Он был учителем в деревенской школе. В штате воспитателей была женщина, известная своим аморальным поведением, и еще одна, уволенная из школы по той же причине.

Приехали дети. Результаты первой недели казались многообещающими. Дети были настроены к нам крайне враждебно. Их отношение в первые недели оскорбляло меня больше, чем проявление классовой ненависти со стороны взрослых. Дети постоянно следили за нами, показывали язык, грозили маленькими кулачками. Им ежедневно рассказывали о помещиках-эгоистах, которые жили здесь в роскоши, обрекая трудящиеся массы на нищету в перенаселенных городах.

Постепенно картина менялась. Опять та же старая история о несовпадении теории и практики. Днем никто не контролировал, как дети играют и работают. Вечерами приезжали молодые люди с телеграфа, расположенного неподалеку, и устраивались вечеринки, на которых воспитатели вместе с гостями с удовольствием ели пищу, предназначенную для детей. После ужина они допоздна катались на лодках или гуляли по лесу. Врач, который должен был еженедельно проводить осмотр детей и приезжать по первому требованию, был один раз за все лето. В бане дети были всего несколько раз. Лето было пасмурным и дождливым, и, поскольку в доме не было туалетной комнаты, дрожащие дети бежали к озеру, кое-как мыли руки и лицо и стремглав бежали обратно в дом. Дети были фактически предоставлены сами себе, за ними никто не следил, так что нет ничего странного, что канализация вышла из строя. Вскоре пятьдесят детей и несколько взрослых превратили наш великолепный старый сад с липовой аллеей в такое состояние, что один из крестьян с отвращением сказал, что «там можно ходить только в высоких сапогах».

Постепенно дети, видя равнодушие со стороны воспитателей, стали менять отношение к нам. Они подходили к нашему крыльцу, где муж часто лежал в шезлонге, и заводили разговор. Сначала они вели себя довольно грубо, потом стали проявлять интерес и, наконец, подружились с нами. Они задавали вопросы, из-за которых, если бы мы отвечали честно, у нас могли быть серьезные неприятности.

– Раньше это был ваш дом?

– Да.

– Так по какому праву они отобрали его у вас, если он принадлежал вам?

– Ну, потому что в коммунистической стране все должно быть общее.

– Но если все общее, то почему у вас нет сахара и другой еды? Почему нам не дают молоко три раза в день, как обещали?

Вопросы сыпались один за другим.

– Почему учителя устраивают вечеринки и едят варенье и сахар, а нам не дают? Почему А.Л., когда поехала домой на выходные, забрала все молоко, а нам ничего не оставила?

Зачастую было трудно отвечать уклончиво, и, хотя мы вели себя очень осмотрительно, вскоре дети были целиком на нашей стороне; они хотели работать на нашем огороде, а не на коммунистическом, заросшем буйными сорняками.

Когда у них что-то случалось, они бежали ко мне. Как-то я посоветовала им пойти к учителю, но они ответили, что «учитель не станет разбираться». Старшие дети разговаривали с мужем, предлагали почитать ему, чтобы освободить меня, и даже бегали на озеро за водой. Воспитатели совсем не заботились о детях, и они ходили грязные – только кое-как вымытые ладошки и лица. Они стали жаловаться, что им не хватает хлеба, и мы часто делились с ними. Когда один мальчик съел ядовитый гриб, дети прибежали за мной. Я ни разу не была в доме после того, как нас выгнали из него. Даже наши коты, вопреки теории, что коты привязаны только к дому, ушли вместе с нами. У меня заболело сердце, когда я вошла в свою прежнюю комнату, чтобы осмотреть ребенка. Грязь, запустение, стены увешаны фотографиями, вырванными из наших альбомов.

Как-то из соседней деревни приехала женщина и попросила меня посмотреть племянницу, которая жила в колонии, заболела и теперь лежит у нее дома. Она рассказала, что девочка пришла к ней три дня назад, вскарабкалась на кровать, «вся горела, а теперь без сознания». Я объяснила, что не могу вмешиваться; учителя отвечают за детей, в колонии есть врач, и он должен осмотреть ребенка.

– Но они не будут ничего делать. Они не обратили внимания, что она заболела. Это бесполезно.

Женщина так меня умоляла, что я пошла на компромисс, пообещав, что посмотрю ребенка, а затем приведу врача. Девочка действительно «горела» и была без сознания. Я поняла, что у нее тиф. Вернувшись, я разыскала Ивана, начальника колонии, и спросила, знает ли он что-нибудь о Наташе.

– Да она только что была где-то тут. Почему вы спрашиваете?

– Пожалуйста, пошлите за ней, и я все расскажу, – ответила я.

Иван попросил, чтобы кто-нибудь привел дежурного учителя. С трудом, но ее удалось разыскать.

– Где Наташа? – спросил у дежурной Иван.

– Где-то здесь, – пожав плечами, ответила она.

– Вы видели ее сегодня? – осмелилась спросить я.

– Конечно, она была здесь минуту назад, – последовал решительный ответ.

– Если это так, то она не могла далеко убежать. Пожалуйста, Иван, найдите ее. У меня есть причина для такой настойчивости.

К этому моменту вокруг нас собрались дети, и один из малышей пискнул:

– Мы уже давно не видели ее.

– Чья кровать рядом с Наташиной? – спросила я.

– Наташа спит рядом со мной, но ее нет уже несколько ночей.

Тогда, забыв об осторожности, я сказала Ивану (который впоследствии стал преданным другом нашей семьи), что думаю о нем и о том, как он заботится о детях. Он послал за доктором и тетей, которая не захотела и слушать о том, чтобы вернуть ребенка «домой» (в колонию). Девочка осталась у нее в деревне на время болезни.

Как-то мы проснулись от шума. Оказалось, все отправились на поиски самого маленького мальчика. Ночью кто-то из мальчиков проснулся и увидел пустую кровать. Он разбудил остальных детей, и они пошли будить учителей. После долгих поисков испуганного до полусмерти ребенка нашли в лесу.

В конце лета многие родители забрали детей. Родители были возмущены рассказами детей о вечеринках, на которые учителя приглашали гостей. Возможно, рассказы детей страдали преувеличением, но, безусловно, имели под собой основание. Несколько раз дети показывали нам леденцы, которые они получали от того или другого учителя, чтобы они никому не рассказывали о том, что происходило в колонии.

На мой вопрос, сколько детей в колонии, один из учителей рассеянно ответил:

– Думаю, человек пятьдесят. Во всяком случае, так нам сказали, но когда мы их пересчитываем, то иногда больше, а иногда меньше.

1 сентября колонию закрыли. Я никогда не слышала, чтобы родители выражали готовность повторить эксперимент. Почти все дети пришли к нам попрощаться. Многие говорили, что не имеют права жить в нашем доме, что нас не должны были выгонять из собственного дома.

Иван рассказал нам, что с трудом удерживал детей от обсуждения этой темы; он боялся, что их разговоры могут причинить нам вред. Нас уже обвиняли в том, что мы внушаем детям буржуазные идеи.

Когда в сентябре умер мой муж, меня до слез тронуло письмо мальчика, написавшего от лица многих детей. Год спустя, когда нас выгнали с гостевой дачи, мы с Окой нашли прибежище в городе. Дети, случайно встретив меня на улице или увидев в окно, приходили в неописуемый восторг.

– Мама, мама, смотри. Это наша барыня, которую большевики выгнали из ее собственного дома! – кричали они, приводя меня в неописуемый ужас.

Как-то ко мне на улице бросился мальчик и спросил, затаив дыхание:

– Это правда, что они выгнали вас?

Мне пришлось зажать ему рот из опасения, что он выскажет крайне нелицеприятные вещи в адрес существующей власти.

Для меня стало откровением официальное сообщение о летней детской колонии; оно заложило основу недоверия ко всем советским официальным сухим сообщениям. Последующие годы только усилили недоверие к официальной прессе. Всякий раз мы обнаруживали, что хорошо известные нам факты не соответствуют опубликованным сообщениям и статистическим данным.

То, что происходившее в колонии в Бортниках не было исключением, подтвердил случай, имевший место в другой колонии, расположенной на берегу небольшой реки. Крестьяне, жившие в деревне ниже по течению, нашли в реке тело маленькой девочки. Когда крестьяне пришли в колонию, чтобы выяснить, чья это девочка, ее уже несколько дней там не видели и на ее отсутствие никто не обратил внимания.