Несмотря на горячие заверения комиссара, мы чувствовали, что над нами по-прежнему висит дамоклов меч[19].

Так оно и было. В апреле 1919 года пришел приказ освободить дом. Приехала комиссия, в состав которой вошли представители из Москвы, для приемки имения. Всех работников, которые были у нас с дореволюционных времен, уволили как «пропитанных буржуазной идеологией». Выгнали пастуха, долгие годы работавшего у нас. У него не было земли, и теперь его семья была обречена на страдания. Хотя он был простым крестьянином, к нему проявили не больше милосердия, чем к нам. До лета, когда он мог получить работу в качестве деревенского пастуха, он жил милостыней. По ночам он приходил к нам, и я давала ему немного муки – совсем немного, поскольку у нас самих ее было мало.

Комиссия заявила, что мы слишком долго владели Бортниками, которые по праву принадлежат народу. Хватит, пожили в роскоши! Было принято решение превратить наше имение в совхоз. Присутствовавшим представили опытного агронома, подчеркнув, что он является представителем аграрного отдела, но никак не руководителем хозяйства. Ему ничего не разрешается без единодушного одобрения работников и их жен. Работникам объяснили, что они будут обеспечены всем необходимым: жильем, едой, одеждой, жалованьем. Одним словом, вы видите, объяснили им, что правительство все делает «для народа».

Вместе с комиссией я обошла поместье. Члены комиссии провели инвентаризацию, составляя новую и сверяясь с ранее составленной описью. Новый управляющий был умным и абсолютно беспринципным человеком. Он был специалистом в своем деле, хорошим хозяином, умудрялся «служить и нашим и вашим», умел приспосабливаться к любым условиям и извлекать выгоду из любых ситуаций. Он был на стороне Совета, обирая нас, и на нашей стороне, обчищая новую власть. Одним словом, обманывал и тех и других. Он пользовался карандашом, составляя опись, и, когда переписал ее, мы обнаружили, что количество пунктов уменьшилось почти вдвое. Таким образом, он много присвоил себе, не забыв нас. Сначала мы были поражены. Получалось, что мы потворствует воровству? Помогаем ему спасать для нас уже не нашу собственность? Это было началом ситуаций столь запутанных, столь эксцентричных, что скоро мы уже перестали понимать, где «мое», а где «наше», где правда, а где ложь, где честность, а где обман.

Новый управляющий В. поселился в небольшом доме, где всегда жили наши управляющие, с молодой женщиной, своей любовницей, оставив семью в родной деревне. Эта молодая женщина была способной ученицей, достойной своего учителя. В. мог рассчитывать на ее помощь, обманывая Совет и нас. Одновременно молодая женщина была нашей сторонницей. Она тайком приносила нам продукты и одежду, если мы молчали, когда она воровала у В. что-то из тех вещей, которые он украл у нас, не поставив в известность комиссию. Это трудно не только понять, но и объяснить, однако дело обстояло именно так!

Нам разрешили жить в небольшой одноэтажной даче с верандой, которая была моим первым домом в России. Мы могли пользоваться любой мебелью, какой пожелаем, пока «она не понадобится правительству», и мы решили в полной мере воспользоваться столь любезным разрешением, надеясь, что нам удастся кое-что «украсть» с молчаливого согласия В. Я нарисовала план комнат и тайком замерила всю мебель. Все комнаты были заставлены мебелью. Мы взяли пианино, самую лучшую мебель, шторы (но на окна их не повесили). Большевики, ослепленные классовой ненавистью, довели до совершенства систему «сглаживания различий», проводя ее в жизнь с утонченной жестокостью. Нас выгнали из дому в первый день Пасхи. Пасха – один из самых любимых церковных праздников в России, и крестьяне, отбросив привычное равнодушие, дали волю гневу. «Никто даже собаку не выгонит на Пасху!» – заявили они и добились, чтобы нам разрешили остаться в воскресенье дома.

Наш друг (еврей) привез мне из Петрограда три фунта белой муки, полфунта сахара и маленькую горстку изюма, а крестьяне дали немного яиц. Я смогла испечь несколько куличей; Пасха в России никогда не обходится без куличей и крашеных яиц. Я приготовила прощальный обед, и мы с мальчиками и наши друзья из крестьян в последний раз сели за обеденный стол в этом доме. В который раз мы удивились невероятному такту этих простых мужиков, которые поддерживали разговор, стараясь отвлечь мужа и меня.

На следующий день пришли несколько крестьян, чтобы помочь нам переехать. Они подняли за углы матрас, на котором лежал муж, и понесли к двери. Муж почувствовал, когда его стали выносить из дому, ощупью провел рукой по косяку и сказал:

– В последний раз.

Один из крестьян очень горячо отреагировал на слова мужа:

– Нет, нет, ваше превосходительство, не в последний раз. Запомните, когда вы вернетесь, мы внесем вас обратно.

Спустя пять месяцев эти крестьяне действительно несли мужа туда, где он был вне досягаемости большевиков.

Небольшой домик всегда использовался как гостевой, в нем не было ни плиты, ни кладовки. У нашего кузена была крошечная печь на два маленьких горшка, стоявшая в одной из комнат. Все продукты мы отнесли на чердак. Наших запасов муки должно было хватить до нового урожая, а картофель остался только для посадки, и мы к нему не притрагивались. Еще у нас было немного квашеной капусты и чуть-чуть соли. Вот и все наши запасы. У нас была лошадь, корова, которая не давала молока, и две курицы, которые, казалось, прониклись нашим положением и ежедневно обеспечивали господина Понафидина парой яиц. Когда муж умер, работники из имения, коммунисты, убили одну курицу, а другой сломали ногу, но нам удалось завладеть раненой курицей, и, когда Алек пришел домой, мы разговелись свежим куриным мясом.

У нас началась новая жизнь. Каждый день рано утром Ока выходил из дому и переправлялся на лодке на другую сторону озера к месту работы, в лесной отдел[20].

Он должен был получать 30 фунтов муки в месяц, ботинки, ткань, керосин, мыло, жир, зерно, мясо, чай и сахар. Однако, на самом деле, за два года он получил примерно 60 фунтов муки, то есть получал муку редко и понемногу; чаще 3–4 фунта зерна. Мы мололи его в кофемолке. Ни о каком мясе и жирах, как и о бакалее, не шло речи. Мыло использовали очень экономно, только для мытья, но боже упаси для стирки. Спички и соль выдавались крайне редко и были на вес золота, как и керосин.

В сложную проблему превратилась выпечка хлеба. В имении было много духовок, но теперь там хозяйничали советские люди. Мне приходилось просить воспользоваться одной из духовок. Просьбу удовлетворяли неохотно, зачастую реагировали грубо, хотя, несмотря на то что мы получали скудный паек, я всегда пекла «хлеб для детей». Когда вечером Ока возвращался с работы, его уже ждал обед: квашеная капуста, в которую для густоты добавлялась мука, ржаной хлеб, чай из сушеных листьев яблони или ягод. С наступлением весны я стала варить суп из крапивы или дикого щавеля, своих овощей еще не было, но суп стал намного вкуснее. Время от времени кто-нибудь из крестьян или знакомых приносил нам тайком продукты для мужа. Иногда раздавался стук в окно, и я находила на подоконнике баночку молока, немного творога или одну-две рыбки. Это была более подходящая еда для нашего больного.

Слепота мужа давала нам возможность обманывать его. Да и о какой правдивости могла идти речь в данном случае. Мы легко заставляли его съесть эти «деликатесы», потому что он никогда бы не согласился на это, если бы не был уверен, что мы едим ту же пищу. Он спрашивал мальчиков, что мы едим, и они всегда говорили, что нам всего хватает. Однажды с нами обедал наш друг. Муж подозвал его к себе и попросил, чтобы он честно сказал ему, что едят его жена и дети. Я стала подавать другу знаки, и он понял меня, но явно перестарался, ответив мужу, что я ем курицу. Тогда мой бедный муж воскликнул:

– Я так и знал, что меня обманывают, и ты заодно с ними.

После этого случая нам стало труднее обманывать Понафидина. Один из наших знакомых евреев, торговец лесом, был арестован и временно сослан на юг. Там он мало того, что обрел личную свободу, но в течение лета не имел проблем с продовольствием. Время от времени он присылал нам посылки с сухарями, а иногда вкладывал в посылку немного леденцов. Это уже была настоящая роскошь; мы использовали леденцы вместо сахара.

Часами я читала вслух. Библиотеку у нас отобрали, но на чердаке мы нашли стопку книг в бумажных переплетах.

Эти книги стали для нас чем-то вроде успокоительного, на какое-то время они отвлекали от постоянного чувства страха за Георгия и Алека. Вечерами, когда Ока возвращался домой, после обеда он немного отдыхал, а я в это время готовила мужа ко сну и читала ему на ночь. К счастью, нам позволили разбить огород под нашими окнами, и мы могли постоянно наблюдать за больным мужем; сердечные приступы участились и становились все сильнее и сильнее.

Благодаря белым ночам мы могли допоздна работать на огороде и в саду. Мы работали целыми днями и по воскресеньям, когда Ока был дома. Иногда крестьяне, набравшись храбрости, тоже помогали нам. Медленное течение лета изредка нарушали наезды властей, осматривавших дома, сопровождавшиеся угрозами и вызывавшие неприятные чувства, но не имевшие никаких серьезных последствий для нас. Душа разрывалась на части, когда мы наблюдали, что делается в нашем имении, считавшемся одним из лучших в государстве Тверь; его превращали в руины. В. пытался сохранить схему девятилетнего севооборота и поддерживать надлежащий уход за домашним скотом, но бич этого времени безвластие мешало его работе. На ежедневной утренней сходке, хотя логичнее ее было бы проводить накануне вечером, В. зачитывал план на текущий день. Но вся беда в том, что он мог только предлагать, но не приказывать и руководить. Не было людей, отвечавших за лошадей, за кормление и уход за домашним скотом, за сельскохозяйственную технику. Утро каждого дня начиналось с того, что принималось решение, чем сегодня будут заниматься каждый мужчина и женщина. Они долго спорили, и иногда их споры затягивались до полудня. Неоднократно они выводили в поле некормленых лошадей. Через пару часов работники возвращали лошадей в стойла, чтобы их кто-нибудь покормил, – правда, так и не решив, кто это будет делать, а сами шли обедать. Затем в поле выезжала следующая группа пахарей. Считалось, что человек добивается лучших результатов, когда меняет сферу приложения сил. К примеру, утром пашет, днем ухаживает за скотом, вечером убирает стойла и т. д. В большевистской программе, как правило, теория расходилась с практикой. Смена занятий, к сожалению, не распространялась на животных.

Несчастных лошадей, голодных, страдающих от жажды, выводила в поле группа отдохнувших и хорошо поевших работников.

Спустя несколько дней после того, как имение перешло в руки советской власти, мы услышали характерные звуки: стегали лошадь. Я в это время читала вслух. Мне было трудно управлять голосом, но я продолжала чтение, надеясь, что муж не услышит ужасных звуков. Внезапно он взорвался:

– Иногда я благодарю Бога за то, что он лишил меня возможности видеть, что творят эти бандиты, а теперь я буду молиться, чтобы он помог мне оглохнуть.

Наказание наших лошадей, каждая из которых была мне другом, было самым тяжелым испытанием. Я вышла из дому и увидела, что одна из наших самых выносливых рабочих лошадей лежит на земле, даже не делая попытки подняться, а работник охаживает ее кнутом. Я разыскала В., поскольку понимала, что мое вмешательство только ухудшит дело. Пришел В. и прекратил избиение несчастного животного, использовав единственный довод – своими действиями работник наносит «вред народной собственности». Работнику даже не пришло в голову поинтересоваться, когда в последний раз кормили и поили бедное животное. К концу лета сдохли несколько лошадей. Оставшиеся лошади были в ужасном состоянии; их шкуры были покрыты жесткой коростой. Несколько раз посылали за ветеринаром, но у него практически не было медикаментов, нечем было даже смазать шкуру несчастных животных.

Наша лошадь паслась с остальными лошадьми, и, хотя в течение нескольких лет в ее рационе не было зерна, она была здоровой, с лоснящейся шкурой; мы с Окой обеспечивали хороший уход нашим лошади и корове. Когда лошадь заражалась от других лошадей, я вела ее на озеро, тщательно мыла с «зеленым» (калийным) мылом, а затем втирала в кожу драгоценную мазь, которую вместе с мылом дал мне ветеринар. Он поделился своими небольшими запасами мыла, мази и йода со мной, поскольку считал, что давать их советским работникам бесполезно, они в любом случае не будут заботиться о лошадях. В результате среди худых, с потертостями и ранами на коже лошадей наша старая лошадь (нам отдали самое слабое животное) выглядела лучше любой молодой. Наша корова тоже выделялась из стада своих менее удачливых советских сестер. Наш огород, который мы не забывали поливать и пропалывать, сильно отличался от соседского огорода, на котором морковь и лук вели неравную борьбу с дикими сорняками. Я думаю, что эти контрасты сыграли решающую роль в нашем окончательном изгнании. Несколько раз из Москвы приезжали комиссии, проверявшие работу совхозов. Одетые в кожу и высокие сапоги «товарищи» в сопровождении В. и представителей совхозных работников и их жен, обходившие совхозные владения, неизменно задавали вопрос:

– Что это за лошадь, которая так отличается от остальных?

– Нашей барыни, – отвечал кто-нибудь из крестьян.

– Какая еще барыня? Запомните, господ больше не существует.

В стаде внимание привлекала наша корова.

– У этой коровы есть хозяин. Она принадлежит Понафидиным, – отвечал В. с тайным умыслом.

Он понимал, как гибельно сказывается коммунизм на беззащитных животных и детях, и ему это было не по душе. При осмотре огородов вставал вопрос, почему только часть огорода полита и прополота.

– Потому что об этом огороде заботится хозяин, – набравшись смелости, отвечал В.

Даже наши рожь и рис отличались от совхозных; очевидно, при коммунизме часть семян была «национализирована».

До революции к лошадям и домашнему скоту относились совсем по-другому. Крестьяне ухаживали за скотом лучше, чем заботились о собственном здоровье и здоровье семьи, но в их обращении с животными не было доброты; часто животные страдали от жестокого обращения. Однако в целом русские крестьяне не были столь умышленно жестоки с животными, как крестьяне в других странах. Перед войной в городах «Общество защиты животных» стало проявлять все большую активность. Члены общества особенно призывали защищать ломовых лошадей.

В то первое лето, когда крестьяне отрезали большую часть нашего луга и умышленно выделили нам самое отдаленное пастбище, у нас возникла серьезная проблема – наше стадо надо было гнать через крестьянские участки, чтобы добраться до выделенного нам пастбища. Я обратилась с просьбой в комитет разрешить нам проводить наше стадо через их пастбища. «Только посмейте это сделать, – заявили крестьяне, пребывавшие в крайне агрессивном настроении, – и мы вспорем живот вашему пастуху». У наших коров не было крыльев, и проблема превращалась в неразрешимую. Но мои сыновья нашли выход, и проблему удалось решить. Как-то ночью нас разбудил собачий лай. Наша собака, очень умная дворняжка, которая вместе с пастухом пасла нашу корову, отчаянно лаяла и скреблась под нашими окнами. Мальчики спали в другом конце дома и так устали за день, что не проснулись. Цыган (так звали собаку) был столь настойчив и так явно взывал о помощи, что муж сказал, чтобы я вышла и посмотрела, в чем дело. Было очень тепло, и я вышла босая, накинув кимоно. Лошадей мы привязывали под окнами. Ночь была темная, и, как я ни вглядывалась в темноту, я не видела их очертаний. Я подошла к калитке и увидела, что она открыта; очевидно, это была работа Фрины, бельгийской кобылы, которая отличалась тем, что умела открывать ворота и развязывать узлы. Цыган, подскакивая и лая, бежал передо мной. Я вышла в поле. Мне надо было поймать лошадей до того, как они начнут щипать траву, растущую на «народной» собственности, наших бывших полях. Наконец у опушки леса я разглядела силуэт Пушка, буланого коня, и, значит, рядом была и Фрина. Я позвала их по именам, и в темноте замаячили контуры двух лошадей. Одна из лошадей мягкими губами ткнулась мне в руку, я взяла ее за холку и, подзывая других, двинулась домой. Цыган лаем подгонял отставших лошадей. Уже подходя к дому, я увидела два темных силуэта на фоне светлеющего неба. Они направлялись ко мне. Я испугалась, решив, что это враждебно настроенные ко мне крестьяне, но это оказались мои сыновья. Муж, взволнованный моим долгим отсутствием, разбудил мальчиков. Сыновья прочли мне лекцию, но это было намного лучше, чем выслушать злобные упреки от крестьян, нашедших наших лошадей на «своем» лугу.

Отношение доброжелательно настроенных крестьян после прихода социализма наверняка заинтересовало бы «бихевиористов»[21].

Уход за домашним скотом, похоже, был напрямую связан с наличием личной собственности. Отберите скот и землю, личную ответственность и право собственности – и тут же появится равнодушное и пренебрежительное отношение к земле, жестокость к домашним животным. Издалека эти и многие другие психологические проблемы вызывают у нас научный интерес, но в то время они были причиной страшной трагедии.

Постепенно в течение лета 1919 года В. выносил вещи из имения. Его дом, хорошо обставленный и буквально заваленный вещами после «ликвидации» многих имений, в которых он принимал непосредственное участие, стал предметом зависти его «товарищей»-сельчан. Они сообщили в комитет партии, находившийся в Осташкове, что товарищ В. крадет «народную собственность». Прибыла комиссия во главе с председателем. Вещи, обнаруженные в доме В., были опознаны и конфискованы. В. вызвали в город, арестовали, и какое-то время мы ничего не слышали о нем. Но однажды он появился, такой же неугомонный и жизнерадостный, как прежде, и рассказал нам о своих приключениях. Мы, забывшие, когда последний раз смеялись, хохотали весь вечер. Он рассказал, как его вызвал судья, председатель комиссии, проводивший осмотр его дома. Когда В. описывал вероломство этого «товарища», его негодование выглядело смешно. Повернувшись к мужу, он спросил:

– Помните коричневый костюм, который я у вас украл? Так вот, его носит этот мошенник! А помните свой охотничий нож? Я присвоил его, а теперь он лежит на столе этого наглеца, укравшего его у меня. На стене в его кабинете висят часы Толстого. Можете представить?! И этот человек обвиняет меня в краже!

Он хохотал вместе с нами, хотя, думаю, не совсем понимал, что вызвало у нас такой безудержный смех. Позже мы узнали, что поднялся большой шум и председатель комиссии предстал перед судом по обвинению в мошенничестве. В. вернулся к прежней работе. Его личные вещи, вместе с награбленным, исчезли. Что случилось с вещами, ни мы, ни их бывшие владельцы, ни В. так никогда и не узнали. Инцидент был исчерпан, и В. с прежней энергией стал заполнять свой дом новыми вещами.