Вскоре после этого случая красноармейцы арестовали наших сыновей, поехавших в город по делам. Арестом руководил лично начальник милиции. Ничего не объяснив, их тщательно обыскали, изъяли все ценное и выдали расписку. Мальчиков развели по разным помещениям, которые были настолько переполнены, что было непонятно, как туда еще можно втиснуть лишнего человека. В помещениях были нары, на которых сидели арестованные, но большинство стояли или сидели на голом полу.

Поздно вечером сотрудник ЧК совершал обход, и, к своему удивлению, сыновья узнали в нем старого знакомого. Он практически вырос в нашем имении. Его мать была у нас прачкой, а отец, которого мы все любили, подавал на стол, когда был трезвым. Его родители были преданы нам. Чекист тут же распорядился поместить наших сыновей в одну камеру и пообещал, что сделает все возможное, чтобы завтра их освободили.

Хозяйка небольшой гостиницы, в которой мы всегда останавливались, когда приезжали в город, приняла арест наших мальчиков близко к сердцу. Она тут же бросилась к нашим друзьям, которые жили в другом конце города, и посоветовала отнести мальчикам хлеб и картошку. Кроме того, она хотела дать мне телеграмму, но сыновья попросили пока не делать этого: они надеялись, что утром их отпустят.

На второй день после отъезда мальчиков в город ко мне пришел человек, который видел, как их арестовывали, и рассказал все, что знал; но знал он крайне мало. Я пришла в отчаяние. Я никогда надолго не оставляла мужа с тех пор, как сердечный приступ, случившийся у него в 1914 году, привел к полной слепоте. Он находился в таком состоянии, что я все время с ужасом ждала повторного удара. С другой стороны, я знала, что в критические моменты он всегда вел себя спокойно и мужественно, и понимала, что мне ничего не остается, как рассказать ему об аресте мальчиков. Как я и ожидала, он достойно встретил страшное известие и сказал, что мне немедленно надо ехать в город, а он прекрасно справится один.

Живший неподалеку школьный учитель был нашим старым другом. Я написала ему, попросив приехать и провести ночь с моим мужем. Затем я послала записку нашему другу-крестьянину с просьбой, если он, конечно, может, приехать и отвезти меня в город; рядом со мной не было человека, которому я могла бы доверять так, как доверяла ему. Когда он получил мою записку, занимался тем, что снимал шкуру с заколотого бычка; они с женой занимались заготовкой мяса на зиму. Он отложил нож в сторону и сказал жене:

– Найди кого-нибудь, кто тебе сможет помочь. Я не могу оставить в беде нашу барыню.

Он даже не стал переодеваться, только вымыл руки и бросился к нам.

Пока он запрягал лошадь, я собрала немного продуктов (мы не знали, сколько времени мальчики могут провести в тюрьме) и приготовила все необходимое для мужа, чтобы он, по возможности, не испытывал неудобств в мое отсутствие. Можете себе представить, что он чувствовал, лежа в темноте и воображая самое худшее! Он знал, что некоторые заложники, арестованные в связи с недавно раскрытым заговором, уже расстреляны.

Вскоре после моего отъезда муж услышал, как к дому подъехал экипаж, и решил, что это приехали из города, чтобы арестовать нас. На самом деле это приехала наша кузина. Когда она вошла в комнату, то застала мужа в жутком состоянии. Не обладая медицинскими знаниями и опытом обращения с сердечниками, она смогла снять сердечный приступ. Кузина осталась с мужем до моего возвращения. Если бы я знала, что она приедет к нам, у меня было бы одной проблемой меньше.

А тем временем мы стремительно приближались к деревне, где надеялись взять лодку, чтобы переплыть озеро. К сожалению, в деревне праздновались именины, и никто ни за какие деньги не стал бы отказываться от праздника. Но когда мы приехали в деревню, не только родственники, на которых мы очень рассчитывали, но и крестьяне, с которыми я была знакома, узнав о моей беде, вызвались перевезти меня на лодке.

Я никогда не забуду эту ночную поездку. Восхитительная ночь словно издевалась над моими страхами: никогда еще несколько миль знакомого пути не казались мне такими долгими. Гребцы, простые крестьяне, с невероятным тактом выражали мне сочувствие. Они делали все возможное, чтобы я не падала духом и собрала все свое мужество.

Мы добрались до города уже в темноте. В гостинице мы узнали, что сыновья по-прежнему находятся в тюрьме в ожидании суда. Каждый день им передавали еду. В ту ночь я только и могла, что ходить вокруг тюрьмы и гадать, за каким из зарешеченных окон могут находиться мои мальчики.

Рано утром мой сопровождающий под предлогом, что принес еду, смог сказать сыновьям, что я приехала в город. Немного позже я пришла к тюрьме и увидела нескольких милиционеров и красноармейцев. Один из них, высокий здоровый парень, вдруг подошел ко мне и, громко смеясь, грубо столкнул с тротуара, успев, однако, шепнуть:

– Встретимся в парке.

Я внимательно посмотрела на него и вспомнила, что он работал у нас. Я быстро пошла прочь от тюрьмы под громкий хохот солдат.

Я пришла в парк у озера и стала прогуливаться, пока не увидела прогуливающегося по парку красноармейца. Он несколько раз прошел мимо. Проходя в очередной раз, он незаметно сунул мне записку и шепнул, чтобы к 9 часам я пришла в тюрьму к начальнику милиции.

– Попросите, чтобы он ускорил суд, и простите, что мне придется опять быть с вами грубым, – сказал он на прощание.

Найдя безопасное место, я развернула записку, которая, как оказалось, была от Алека. Сын просил требовать судебного разбирательства. Он написал, что многие заключенные сидят здесь месяцами и неизвестно, сколько можно просидеть, если никто на воле не станет добиваться суда. Если я проявлю настойчивость, то смогу добиться, чтобы их дело скорее дошло до суда.

Пароход должен был вот-вот отойти от пирса, и я хотела передать записку мужу через капитана. Пока мне почти нечего было написать, но я чувствовала, что у меня все получится. Я написала мужу, что не позже завтра надеюсь приехать домой с нашими мальчиками. Но на сердце было по-прежнему тяжело. Когда я пришла на пирс, меня окружили крестьяне, которые покупали билеты на пароход, чтобы вернуться в деревню. Они выразили мне сочувствие и стали в таких выражениях ругать большевиков, что я даже испугалась. Я попросила их прекратить из опасения, что, если нас всех арестуют, кто же будет вызволять мальчиков из тюрьмы. Меня очень тронуло не только теплое отношение крестьян, но и гнев по поводу того, что наших сыновей, которые «занимались только своим делом и никогда не ходили ни на какие собрания и политические митинги», вдруг арестовали. Они предложили мне поехать домой, собрать сходку, эту панацею на все случаи жизни, и составить ходатайство. Я поблагодарила крестьян и сказала, что пока должна остаться в городе, но, возможно, позже я обращусь к ним за помощью.

В 9 часов я подошла к тюремным дверям, и мой друг опять разразился бранью:

– Опять пришла. Надоела мне до смерти со своими драгоценными сыновьями. Отведу ее к начальнику, только чтобы избавиться от нее.

Продолжая ворчать, он впустил меня в здание тюрьмы. Прежде чем открыть дверь в кабинет начальника, он прошептал:

– Настаивайте, чтобы их судили сегодня.

Услышав это, я вошла в кабинет.

Как страшно стоять перед человеком, который держит в руках судьбы тех, кого вы любите, и чувствовать, что можете либо добиться своего, либо восстановить его против себя. В те дни путь от малейшего подозрения до «стенки» (где происходили расстрелы) был чрезвычайно коротким.

У нас было мало надежды на справедливый суд, когда в качестве обвиняемого был представитель нашего класса.

Встретили меня очень грубо, но, когда я назвала свою фамилию, начальник милиции смягчился и предложил мне сесть. Я объяснила, что пришла в связи с арестом двух сыновей. Не знаю, сказала я, какое им выдвинули обвинение, но сразу могу сказать, что произошло какое-то недоразумение. Они занимаются исключительно сельскохозяйственной работой и не связаны ни с какими политическими движениями. Я попросила его в качестве огромного одолжения, чтобы он вызвал их сегодня на допрос, поскольку я не могу надолго оставлять больного мужа. Еще я попросила его позволить мне повидать сыновей.

Он пообещал, что немедленно отправит их в ЧК (ни один из моих читателей не представляет, какой ужас вселяло в наши сердца одно только упоминание этой организации). Он добавил, что я могу увидеть сыновей сейчас или после суда. Если я хочу повидаться с ними сейчас, то должна понимать, что пойду вместе с ними под конвоем в ЧК и меня тоже могут арестовать. Решать надо было быстро, и тут за окном я увидела доктора. Я спросила начальника милиции, могу ли перед тем, как дать ответ, поговорить с доктором.

– Да, но только в моем присутствии, – ответил он.

Я, высунувшись из окна, позвала доктора и, когда он подошел, спросила, сможет ли он в случае, если меня арестуют, направить к мужу квалифицированную сестру или фельдшера. Доктор сразу оценил ситуацию и успокоил меня, заверив, что лично проследит, чтобы за мужем был надлежащий уход. Поблагодарив доктора, я повернулась к начальнику милиции и сказала:

– Я готова. Ведите меня к сыновьям.

Он вежливо попрощался со мной и приказал, чтобы меня проводили к мальчикам, а затем всех под конвоем отвели в ЧК.

Мы прошли длинным коридором, вышли в маленький внутренний дворик, в который выходило окно, за которым были мои мальчики. Среди прильнувших к окну лиц я разглядела своих сыновей. Через какое-то время дверь открылась, и мои дети вышли во двор.

Нас, словно преступников, вели по знакомым улицам. Здесь нас знал каждый встречный, но никто не показывал вида, что знаком с нами, и уж тем паче не выказывал сочувствия. Наконец нас привели в ЧК, и нам пришлось долго ждать в приемной. Дверь кабинета председателя ЧК то и дело открывалась, впуская и выпуская посетителей. Председатель местной ЧК был одной из самых зловещих фигур в нашем правительстве; бывший инженер-железнодорожник, он прославился своей жестокостью. Он проводил допросы, положив на стол перед собой револьвер и казачью нагайку; во время допросов он любил размахивать нагайкой над головой несчастной жертвы или приставлять револьверное дуло к ее голове. Поговаривали, что он не только размахивал нагайкой.

Среди конвоиров, которые привели нас в ЧК, был наш друг, который отправил всех конвоиров, кроме одного, приказав ему опустить винтовку. Приемная, в которой мы сидели, была проходной комнатой, и через нее можно было пройти в помещение, занимаемое исполкомом. Мимо нас все время шли люди, многие постоянно ходили взад-вперед. Один из наших друзей, увидев нас сидящими в приемной, подошел ко мне, чтобы предупредить:

– Скажите мальчикам, чтобы они не обращали внимания на револьвер, когда их будут допрашивать. Он может ударить, но стрелять не будет.

Я передала сыновьям его слова, чтобы поддержать их.

Наконец, назвали нашу фамилию; сыновей допрашивали по отдельности. Наш преданный друг весь день крутился возле нас и сейчас сидел с нами в приемной. Насколько мужественным был его поступок, может понять только тот, кто знает, как опасно было в то время считаться другом аристократов и привлечь к себе внимание грозной ЧК. Наш знакомый молодой чекист часто проходил мимо и всегда останавливался и предлагал сыновьям папиросы.

Когда мальчики вошли в кабинет, секретарь, с которым мы были знакомы, сделал вид, что видит их впервые, но, когда его начальник ненадолго вышел из кабинета, он молча предложил мальчикам папиросы. Они так же молча отказались, но поняли, что здесь у них тоже есть друг.

После того как каждого из нас допросили, нам сказали, что теперь мы должны изложить на бумаге все, о чем говорили на допросе, и ответить на вопросы о нашей деятельности и жизни и деятельности Георгия. Секретарь сделал так, что мы на несколько минут остались одни, и этого времени хватило, чтобы мы, разговаривая по-английски, договорились, о чем и как следует писать. Затем каждый из нас долго отвечал на множество вопросов, и, к нашему огромному удивлению, нам объявили, что мы свободны. Единственное, что от нас потребовали, так это расписку в том, что без разрешения ЧК мы не уедем из губернии. Таким образом, не познакомившись с револьвером и нагайкой, мы под конвоем вернулись в тюрьму, где сыновья, представив расписку, получили свои деньги, часы и записные книжки.

Думаю, стоит пройти через арест и тюрьму, чтобы в полной мере ощутить сладость свободы. Все продукты, которые я привезла сыновьям, мы оставили их менее удачливым товарищам и вместе с нашим дорогим другом, который был так же счастлив, как и мы, вернулись домой, даже раньше, чем я обещала мужу.

Позже мы узнали, что причиной ареста послужила информация о том, что мои сыновья отправились в город якобы для того, чтобы встретиться с членами контрреволюционной партии.

Сразу после освобождения из тюрьмы Алека сделали военным инструктором нашей волости; он руководил военной подготовкой молодых мужчин. Теперь стало намного легче: он всячески поддерживал нас и помогал одним своим присутствием.

Зимой 1918/19 года мы впервые установили непосредственный контакт с большевистскими властями. Приходившие к нам крестьяне советовали войти в их общину. Они считали, что смогут защитить нас, если мы станет членами общины. Крестьяне рассказали, что на сходке, проведенной в наше отсутствие, было принято следующее решение: «Понафидины всегда хорошо относились к крестьянам, и, принимая во внимание, что с начала революции они никогда не проявляли никакой политической активности и всегда показывали готовность подчиняться всем революционным законам волостного комитета и общины, просить зарегистрировать граждан ГЕонафидиных и их сыновей как членов сельской общины».

Крестьяне не виноваты, что их решение не принесло нам никакой практической пользы. Они неоднократно предлагали нам вмешаться в действия большевиков, направленных против нас, но мы советовали им сохранять спокойствие, поскольку сомневались, что их вмешательство сможет помочь, зато знали наверняка, что большевики обрушат свой гнев на крестьян.

Первым посетившим нас большевиком был председатель волостного аграрного комитета, эстонец, по профессии маслодел. Он приехал с секретарями, помощниками и специалистами в области сельского хозяйства, был чрезвычайно вежлив и обходителен и завоевал наше доверие. Позже один из приехавших с ним рассказал нам, что после визита к нам председатель сказал:

– Я всегда веду себя с ними вежливо, тогда они не боятся и все мне показывают. А уж когда они покажут и расскажут все, что мне надо, я начинаю давить на них.

Что он и стал делать чуть позже.

Председатель обошел все имение, а потом в дружеской манере стал обсуждать с нами различные вопросы. Он объяснил, что главная задача комитета состоит в том, чтобы вся земля была возделана и увеличивалось поголовье рогатого скота и лошадей. Он заверил нас, что мы сможем остаться в имении, если обязуемся обработать всю землю, как делали это прежде, и сможем поставлять на рынок столько же продукции, сколько в прежние времена. В этом случае нам разрешат нанять работников.

Мы объяснили, что это нереально. У нас нет лошадей, чтобы пахать землю, нет скота, а значит, навоза для удобрения земли и нет средств, чтобы нанять работников. Кроме того, это вызовет недовольство крестьян, которые получили большую часть ранее принадлежавшей нам земли. Но самое главное, мы не доверяли ему, как не доверяли ни одному большевику, но этого, конечно, не сказали.

Тогда он предложил организовать в Бортниках совхоз и сказал, что я буду, как и прежде, руководить работой маслобойни. Я объяснила, что по возрасту не могу заниматься такой работой и, кроме того, у меня на руках больной муж. Вопрос с организацией совхоза остался открытым, но все, о чем он говорил, ясно указывало на то, какая судьба ждет наше имение. Перед отъездом комиссии я спросила комиссара:

– Что будет с нами, если у нас отберут имение и остальную собственность? Мы с мужем, к сожалению, пока живы. Где мы возьмем средства к существованию?

– Как это где? – ответил он. – Все это, дом и личное имущество, ваше. Мы только возьмем сельскохозяйственные орудия и домашний скот. Вы и ваш муж будете получать паек, который положен старикам. Ваши сыновья пойдут на военную службу.

В целом мы почувствовали себя увереннее. Это позже большевики преподали нам урок, а пока мы приняли слова комиссара за чистую монету.

Вскоре после этого случая, когда мы с мужем были дома одни, в дверь без стука вошли три здоровых красноармейца. Они подняли винтовки, приняв положение «смирно», и один из них прокричал:

– Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики мы арестовываем вашу собственность.

Они опустили винтовки и приняли положение «вольно».

Я подошла к ним, попросила, чтобы они вели себя тише, поскольку болен муж, и добавила:

– А теперь положите винтовки, а я принесу самовар. Мы попьем чай, а потом расскажете, что вам надо.

При слове «самовар» от их агрессивности не осталось и следа.

– Куда положить винтовки? – переминаясь от нетерпения, спросили солдаты.

– Поставьте в углу, – указав, куда именно, ответила я и повела в комнату, где лежал муж.

Я быстро объяснила ему по-английски, что все будет в полном порядке, если вести себя осмотрительно.

– Садитесь и поговорите с мужем. Он слепой и томится одиночеством. А я пока приготовлю чай.

Муж предложил им сигареты, и они закурили. Я оставила их мило болтающими. За чаем с черным хлебом (все, что мы могли им предложить) они вели себя уже совсем спокойно. Наконец, один из них протянул мне маленький листок бумаги (страна испытывала бумажный голод, и даже официальные документы были на клочках бумаги, а иногда на оберточной бумаге). Документ, подписанный председателем волостного аграрного комитета, начинался с таких слов: «Забрать у Понафидиных тридцать скатертей, десять пар занавесок, десять пар портьер, двенадцать обитых материей стульев». Я уже не помню, какое там было указано количество столов, книг, книжных шкафов, зеркал, платяных шкафов, и все это для «коммунистического клуба в Осташкове».

Поскольку в России никогда никакие дела не делались без торговли, я не видела причины, почему данный случай должен стать исключением. По всей видимости, мои доводы показались им убедительными, потому что они согласились на восемнадцать скатертей вместо тридцати, а когда я повела их по дому, чтобы они выбрали занавески, шторы и столы, то они были настолько любезны, что сказали мне:

– Отдайте, что не жалко.

Перед тем как уехать, они выдали мне расписку, где значились все вещи, которые они взяли. Между прочим, это был единственный случай, когда, забрав вещи, нам выдали расписку.

Мы трогательно простились. Они подошли к мужу, пожали ему руку и принесли извинения за то, что потревожили его. Они даже пригласили нас посетить клуб в Осташкове. Позже один наш знакомый рассказывал нам об обеде, на котором присутствовали комиссары и другие важные лица. Для того тяжелого времени обед был роскошный. Однако наш друг сказал, что у него сразу пропал аппетит, как только он увидел стол на 25 персон, покрытый красивой скатертью с моей монограммой.

Теперь вам понятно, какой неопределенной была наша жизнь, как наша судьба зависела от характера и настроения людей, приходивших к нам. Неопределенность – вот что больше всего изматывало нас на протяжении этих долгих лет. Десятками тысяч беженцев из России двигал не только страх умереть от голода, но отчасти и невозможность управлять собственной жизнью. Каждый вечер мы благодарили Бога за еще один мирный день, а утром обращались к нему помочь нам пережить новый день.