Осенью 1917 года в воздухе запахло грозой. Причиной новых волнений стали признаки надвигающейся политической бури. Когда началась большевистская революция, Георгий был на фронте, а Алек, офицер императорской армии, находился в Петрограде. Ока поехал в Москву, чтобы отвезти наше фамильное серебро и драгоценности, поскольку, в связи с развалом армии и успешным наступлением немцев, мы понимали, что в любой момент можем оказаться в зоне военных действий или по крайней мере подвергнуться набегам солдат-дезертиров.

В течение двух недель мы испытывали страшное беспокойство за судьбу наших сыновей. Газет не было, телеграф не работал. Ходили слухи, что улицы Москвы и Петрограда залиты кровью. Говорили о зверских убийствах царских офицеров. Мы понимали, что слухи сильно преувеличены, но поводов для беспокойства было более чем достаточно.

К нашему огромному облегчению, неожиданно приехал Алек и рассказал, что ему пришлось пережить. Благодаря солдатам из его роты ему сохранили жизнь. До нашего отъезда из России Алек был вынужден служить в Красной армии, как и другие представители его класса, которым сохранили жизнь. Большевики продемонстрировали глубокое знание человеческой природы. Они понимали, как обращаться с представителями разных классов общества, чтобы вызвать подъем энтузиазма или вселить ужас, в зависимости от того, что им требовалось в каждом отдельном случае. Они придумали дьявольский по своей изобретательности ход в отношении бывших царских офицеров, которых они хотели удержать на службе в Красной армии. Каждый офицер подписывал документ, в котором говорилось, что в случае его ухода к белым или исчезновения вся ответственность за него ляжет на родителей и семью. Большевики прекрасно понимали, что ни один офицер, каким бы бесстрашием он ни обладал, никогда не бросит на произвол своих родных.

За день до начала революции Ока прислал нам телеграмму из Москвы, в которой сообщил, что ночью выезжает домой. Две долгие недели от сына не было никаких вестей, но и он вернулся домой, изможденный, с ввалившимися глазами, еле державшийся на ногах.

В ту зиму произошел случай, один из многих, заставивший нас понять, как за многое мы должны быть благодарны. На озере, приблизительно в 3 милях от нас, находилось имение сестры моего мужа. Княгиня Шаховская, которая в то время жила в Петрограде, испытывала огромные лишения, однако речи не шло о том, чтобы приехать и попытаться спасти что-нибудь в имении. Правда, имение брата ее мужа находилось по соседству с ее имением, и он приглядывал за имением Шаховской. С начала революции он многократно подвергался унижениям, но имение по-прежнему оставалось за ним. На Рождество муж попросил меня съездить навестить князя (он был нездоров) и передать письмо от сестры, которое она прислала на наш адрес.

Я проехала несколько миль по льду озера и застала князя за чайным столом. Он обрадовался моему приезду и пригласил к столу. Мы пили чай и разговаривали, когда вошла горничная и доложила, что три солдата хотят видеть князя. Извинившись, князь вышел, но вскоре вернулся. Он объяснил мне, что солдат из соседней деревни и два матроса из дальней деревни пришли, чтобы узнать, зачем я приехала к князю. Князь объяснил, что я уже не в первый раз приезжаю к нему, что мой муж приходится ему кузеном, а я, зная, что он нездоров, приехала поздравить его с Рождеством. Солдата и матросов не удовлетворило объяснение князя. Они были уверены, что я приехала по просьбе князя, чтобы забрать у него и спрятать ценные вещи. Они стали угрожать ему, заявив, что если я что-нибудь увезу с собой, то князю не поздоровится. Мы не обратили внимания на их угрозы, и я уехала, не испытывая никаких дурных предчувствий. На следующее утро, очень рано, я с удивлением увидела подъезжающего к дому кузена. Он спросил, не можем ли мы его принять, поскольку он все потерял. Я провела его в комнату мужа, принесла поесть, и он рассказал нам следующую историю.

Оказывается, когда накануне я возвращалась домой через деревню, в которой жил солдат, приходивший к князю, мне кричали, чтобы я остановилась, но я не услышала, поскольку в тот день был очень сильный ветер, а моя лошадь спешила домой. Солдаты заявили, что «чем громче они кричали, тем быстрее я ехала, очевидно стремясь избежать встречи с ними». Поверив в собственную выдумку, они умудрились поднять всю деревню. Каждый по отдельности крестьянин в деревне хорошо относился к князю, который, со своей стороны, всегда хорошо относился к крестьянам. Князь был для крестьян кем-то вроде отца и советчика, когда у них случались неприятности. Но в деревне было несколько молодых горячих парней, которые, действуя от имени революции, смогли убедить всю деревню в виновности князя и повели крестьян в имение. Они дали князю время только на то, чтобы он мог взять с собой всякие мелочи и кое-что из одежды, и выгнали из дома. Князь прятал в разных местах в доме деньги и ценности, но от волнения не мог вспомнить где. После долгих переговоров ему удалось уговорить крестьян отдать ему одну лошадь (его собственную!), чтобы доехать до соседей, где он и провел ночь.

Крестьяне тут же принялись грабить его дом и дом моей невестки. Позже они дотла сожгли дом, и, когда мы уезжали из России, от дома и имения Шаховских оставались одни руины. На земле были свалены книги; деревья и кусты вырваны с корнем. Зеркала, слишком высокие для деревенских изб, были распилены надвое. Одно из зеркал, оставшееся под навесом на улице, дожидалось своей очереди на распилку. Вечером стадо возвращалось домой. Баран, увидев собственное отражение, вероятно, принял его за грозного соперника, опустил голову, разбежался, ударил рогами и разбил зеркало.

Кузен не чувствовал себя в безопасности в нашем доме и в тот же день уехал в Тверь, где прожил несколько месяцев. Летом он все-таки вернулся в деревню, но по соседству с нашей. Там его ложно обвинили в том, что он настраивал крестьян против службы в большевистской армии. В четверг его арестовали и объявили, что в понедельник он предстанет перед судом. Воскресным утром его и еще семерых арестованных, одним из них был священник, вывели полураздетыми во двор и расстреляли без суда и следствия.

Я предчувствовала, что после этого случая должны вспомнить о нас.

Вскоре после того, как разграбили имение нашего кузена, в соседней деревне состоялся тайный совет, на котором было решено «захватить имение и навсегда выгнать из Бортников семью Понафидиных». Документ подписали все домовладельцы, кроме четырех, а затем стали собирать подписи в других деревнях. Думаю, это было сделано в значительной степени под влиянием выступления комиссара аграрного отдела, о котором я уже рассказывала.

На этот раз своим спасением мы обязаны соседу-крестьянину, который сохранял нам преданность в течение всех последующих лет, поддерживая в критические моменты. Мы всегда знали, что у нас есть надежный друг, который придет на помощь по первому зову, в любую погоду, днем и ночью.

Узнав о заговоре против нас, он пошел в волостной комитет и сказал, что если решение, принятое крестьянами нашей деревни, будет приведено в исполнение, то волости будет никогда не отмыться от позора. Когда собственность Понафидиных поделят между несколькими деревнями, сказал он, каждому человеку достанется такая малость, которая не идет ни в какое сравнение с клеймом, которое останется на всю жизнь. Волостной комитет тут же направил этого крестьянина с семью вооруженными солдатами к нам в имение; с ними отправился сам председатель комитета. Сидя у кровати, в которой лежал муж, я с ужасом увидела, как мимо окна прошел Алек в окружении группы вооруженных солдат. У меня упало сердце; жизнь сына всегда висела на волоске, поскольку он был бывшим царским офицером. Я решила, что за ним пришли. Спустя момент я увидела, что он смеется, и поняла, что эти люди не могут быть врагами.

Вскоре в доме послышались шаги, и мой слепой муж заверил меня, что это шаги друзей; я вышла поздороваться.

Они объяснили мне ситуацию и сказали, что уже послали людей в пять ближайших к нам деревень с объявлением о проведении сходки.

Я выставила на стол самовар, и после чая они отправились в деревню, на сходку, а я занялась приготовлением обеда, поскольку никто лучше меня не мог приготовить обед на такую большую компанию, имея под рукой весьма скудные запасы.

Около 2 часов дня они вернулись, взволнованные и разгоряченные после собрания, где луженые глотки значили больше логических рассуждений, и за обедом рассказали нам о результатах собрания, часто вскакивая с места и в волнении расхаживая по комнате. Они поведали, что на сходке разгорелись такие страсти, что председатель комитета был вынужден распустить собравшихся и дал указание через два дня собрать в волостном управлении совещание, на котором должны присутствовать делегаты от каждой деревни. А до тех пор пока не станут известны результаты совещания в волостном управлении, они пообещали оставить у нас группу вооруженных людей.

На волостном совете было принято решение, согласно которому по отношению к нам не должно было предприниматься никаких действий до тех пор, пока Центральный комитет не примет официальное решение в отношении судьбы нашего имения и остальных имений нашей губернии. В принятой на совещании резолюции говорилось, что людей, нарушивших приказ, сурово покарают – «утопят в проруби».

После возвращения делегатов с волостного совещания к нам пожаловала депутация из деревни, с которой началась вся эта история. Я так и вижу перед собой эту сцену. Десять крестьян, стоявшие в нашей гостиной, были похожи на детей, которых поймали за кражей яблок в саду у соседа. Мои сыновья и я стояли перед ними, а за нашей спиной находились наша охрана и комиссар. Вперед выступил один из крестьян. Он начал с того, что напомнил о хороших отношениях, которые всегда были между нами, и высказал сожаление, что некие молодые люди, поддавшиеся революционной пропаганде, смогли оказать на них давление и увлечь за собой. Он уверял, что они, то есть их деревня, никогда не были против нас, а наш друг сильно преувеличил опасность; мы должны верить в их доброе отношение и так далее и тому подобное.

Выслушав его выступление, председатель волостного комитета, не дав возможности нам ответить, подошел к крестьянам и спросил:

– Значит, ваша деревня не собиралась грабить и выгонять Понафидиных из имения?

– Нет, нет, мы никогда не хотели этого, – заголосили крестьяне.

– Тогда что же это такое? Послушайте.

Комиссар достал копию протокола первого собрания и зачитал фамилии подписавшихся, по мере чтения указывая на присутствующих в гостиной крестьян.

– Что скажете?

Крестьяне стояли молча, опустив голову, и мяли в руках шапки. Наконец один из них пробормотал:

– Все в жизни бывает, возможно, мы сделали глупость.

Это было так по-детски, что мы все заулыбались. Сказав несколько дружеских слов на прощание, они вышли друг за другом из нашего дома и больше не причиняли нам неприятностей.

К нам по-прежнему приезжали с проверками, но вели себя добродушно и все больше напоминали нам детей, игравших в управление страной. Я вспоминаю одну из таких проверок, когда они пришли в наш дом с целью найти «спиртные напитки, оружие и контрреволюционную литературу». Они обошли весь дом, заглядывая во все уголки, и, наконец, устроившись у кровати мужа, начали писать протокол. Председатель комиссии долго мучился над протоколом, но у него ничего не получалось. Один за другим члены комиссии мусолили карандаши, но результат был тем же. Наконец, общими усилиями протокол был составлен. Смысл его сводился к следующему: «Нижеподписавшиеся, тщательно осмотрев дом гражданина Понафидина на предмет нахождения в нем спиртных напитков, оружия и контрреволюционной литературы, не нашли ничего подозрительного, за исключением сельскохозяйственных орудий!»

Написав протокол, они внимательно перечитали его и стали обсуждать, стоит ли внести в документ какие-нибудь изменения. Долго мучились, пока, наконец, один из них предложил:

– Давайте допишем: законность данного документа подтверждаем. Так всегда заканчиваются все официальные документы.

Осведомленность товарища произвела ошеломляющее впечатление на комиссию, и этот замечательный сам по себе протокол украсила не менее интересная приписка.

Всю зиму 1917/18 года мы жили под крестьянским правлением, крайне редко входя в контакт с городскими большевиками. Но иногда дела вынуждали нас ездить в город. Во время одной из поездок Ока стал свидетелем ужасного зрелища, бывшего одной из примет того времени и навсегда запечатлевшегося в его мозгу.

Он шел по улице нашего небольшого провинциального города, когда его внимание привлекла необычная сцена. Председатель исполнительного комитета с кнутом в руке преследовал на велосипеде красноармейца, бегущего по улице с такой скоростью, словно он участвовал в соревнованиях по бегу. Вскоре они скрылись из вида, и сын пошел дальше, удивленно задаваясь вопросом, что бы это значило. На обратном пути, проходя через площадь, самую оживленную часть города, он опять увидел этих двоих в окружении толпы людей. Кто-то зачитывал документ. Сыну хотелось узнать, что же все-таки происходит. Он подошел поближе. Ему удалось понять, что документ был обвинительным актом красноармейцу, которого он видел бегущим по улице. Красноармеец обвинялся в краже костюма комиссара аграрного отдела и приговаривался к смертной казни. Ока и все стоявшие на площади предположили, что это просто предварительное судебное разбирательство или, в худшем случае, красноармейца посадят в тюрьму и только потом приведут приговор в исполнение. Они остались на площади, чтобы посмотреть, что будет дальше.

Красноармейца заставили подписать собственный приговор, а затем приказали повернуться спиной. Он повиновался. Человек в матросской форме подошел вплотную к красноармейцу, приставил к его затылку револьвер и выстрелил. Все присутствовавшие на площади – мужчины, женщины, дети – были потрясены увиденным. Воцарилась полнейшая тишина. Толпа растаяла за считаные секунды. Подъехал грузовик, в него забросили мертвое тело. Сын вернулся в гостиницу, где я ждала его, мертвенно-бледным, потерявшим дар речи от пережитого ужаса.