Первое проявление враждебности выразилось в сокращении наших пастбищ и лугов. Мы поняли, что следом у нас отберут часть домашнего скота, поэтому, предварив действие новых властей, мы по возможности быстро распродали скот, лошадей и коров, оставив лишь тех, которых могли прокормить с учетом оставшихся у нас пастбищ. Когда позже нас обвинили в продаже скота, мы оправдывались тем, что не получали никаких приказов, запрещавших продажу скота и что нам было просто не прокормить весь скот на оставленных нам по решению комитета площадях.

Затем нас посетила крестьянская депутация. Крестьяне заявили, что мы больше не имеем прав на землю, леса и поместье. Они не тронут нас и не выгонят до получения «бумаги», в которой будет сказано, как следует поделить нашу собственность между крестьянами. Тут же на месте крестьяне принялись составлять опись. Ситуация, несмотря на трагичность, сильно позабавила нас. Крестьяне вооружились бумагой и карандашами, разделились на несколько групп и разошлись по комнатам, чтобы переписать вещи. Закончив, они собрались в одной комнате и стали подсчитывать общее количество столов, стульев и других предметов мебели. Они не знали названий многих предметов, не понимали, как их использовать, сбились со счета и вконец запутались. Помню, однажды (этот процесс неоднократно повторялся) они никак не могли пересчитать большие зеркала.

– Никто не поверит, если мы скажем, что в таком большом доме всего десять зеркал. Давайте запишем пятнадцать, – предложил один крестьянин.

– Нет, лучше напишем двадцать, – вмешался другой.

И они написали двадцать.

Нам сообщили, что, если мы не будем ничего продавать и прятать, нам разрешат остаться дома, но предупредили, что будут следить за тем, как мы выполняем приказ. Они часто, не спрашивая нашего позволения, приходили в дом, рылись в шкафах, если случалось, что недосчитывались каких-то вещей или посуды, которые числились в последней описи, то звали меня и требовали объяснений. И я объясняла, что данная вещь находится в стирке, в починке или в ремонте.

С этого времени мы, можно сказать, стали управляющими поместья, не получающими жалованья. Мы работали и платили налоги, но не могли ничего продавать, и нас даже ограничили в потреблении молока и муки. Наших старых работников уволили; некоторые из них, преданные и честные люди, вместе с семьями жили в нашем поместье в течение многих лет. На их место пришли люди либо неумелые, либо настроенные к нам враждебно. Все вопросы крестьяне часами обсуждали на сходках и после долгих переговоров с волостным комитетом утверждали принятые решения. В то время вся Россия, вместо того чтобы работать, участвовала во всякого рода собраниях, совещаниях, митингах: от солдат на фронте, рабочих на заводах до крестьян в деревнях. Они целиком посвятили себя этим сборищам.

В состав нашей сельской общины входили три деревни. Когда появлялся вопрос для обсуждения, поднятый отдельным лицом, волостным комитетом или кем-то еще, созывалась сходка. Обычно по деревне пробегал мальчик, стучал в окна и выкрикивал время и место сходки. Если дело было зимой, сходку проводили по очереди в разных домах. Летом, когда сходки проводили на улице, собиралась вся деревня, включая стариков и детей.

С лета 1917 до весны 1919 года, когда наше поместье превратили в совхоз, нас постоянно звали на сходки, какой бы вопрос ни обсуждался.

Если у нас отелилась корова, мы должны были вынести этот вопрос на сходку, и судьба теленка становилась темой горячих дискуссий. Если появлялось потомство у свиньи, будущее поросят решалось точно таким же образом. Иногда, после длительного обсуждения, принималось решение продать потомство и половину вырученных денег передать в волостной комитет, а половину оставить «за хлопоты» по уходу.

Как-то ближе к вечеру одна из наших коров сломала ногу, когда паслась в лесу. Прибежал пастух, плача в три ручья, как говорят в России, и заявил, что корову надо убить из милосердия. Сын пошел в деревню, но к тому моменту, когда он смог найти трех надежных мужчин, чтобы пойти в лес и осмотреть корову, наступила ночь. Бедное животное до утра промучилось в лесу. Только утром мы получили «документ», в котором говорилось, что корова, по всей видимости, случайно сломала ногу, в этом нет нашей вины, а поэтому шкура и мясо наши.

Стояла теплая погода, и я сразу пошла в лес, чтобы нарезать мясо и подготовить его к засолке. В то время как я занималась мясом, несколько сплавщиков, которые делали плоты из наших – точнее, тех, что раньше были нашими, – бревен, подошли ко мне с предложением. Оказалось, что они вели переговоры о покупке бычка в соседней деревне. Они знали, что нам нужен молодой бык, а им было нужно мясо, и они предложили обменять мясо нашей коровы на своего бычка. Казалось бы, мы легко могли решить этот вопрос сами: им было нужно мясо, нам бычок, но, увы, в условиях существования нового революционного правительства все было не так просто. Нас могли обвинить в спекуляции – самом отвратительном преступлении, которое связывалось с такими зловещими словами, как «капиталист», «землевладелец», «аристократ», «духовенство».

Поэтому в десять утра мы созвали сходку. Сплавщик и я должны были изложить свои доводы. Я должна была объяснить необходимость в бычке, что деревня, как всегда, получит пользу от этого обмена, и пообещать вырастить быка-производителя. Нам это было выгодно, поскольку мы могли продолжать жить в поместье по крайней мере до тех пор, пока не вырастет бычок. Сплавщики должны были назвать цену за бычка и стоимость фунта мяса нашей коровы, и тогда было ясно, сколько мяса я должна отдать им за бычка. Все просто, не так ли?

Все собрались на улице, и женщины, и мужчины; женщинам разрешалось представлять главу семьи и голосовать. Как всегда, все долго говорили одновременно. Наконец выбрали председателя и секретаря. В полдень, не придя ни к какому решению, мы прервались на завтрак. Затем вновь собрались. После долгого обсуждения показалось, что решение складывается в нашу пользу, и один из сплавщиков пошел купить соль, чтобы засолить мясо. Вскоре он вернулся с небольшим бочонком с солью, который у него тут же отобрали и поставили перед секретарем вместо стола. «Говорильня» продолжалась до вечера. Когда на улице появилось стадо, бычка окружили, привязали на шею веревку и оставили до окончательного решения вопроса. Наконец, когда уже почти стемнело, секретарь, пройдя через муки творчества, составил и вручил мне удивительный документ, подписанный каждым домовладельцем; неграмотные поставили крестики. В нем говорилось, сколько мяса я должна отдать за бычка, и подчеркивалось, что шкуры коровы и бычка являются моей «личной собственностью». И это в то время, когда, как вы помните, отменили частную собственность!

В сумерках мы, ликуя от одержанной победы, отправились домой. Я вела бычка, а сплавщики катили бочонок с солью и помогали мне убеждать упрямое животное, когда оно категорически отказывалось идти на новое местожительство. На следующий день мы с Алеком поплыли на лодке в волостной комитет. В комнате за длинным столом сидели две подкомиссии: в одном конце стола военная, а в другом аграрная. Членами обеих подкомиссий были местные крестьяне, которых мы хорошо знали. Их образование ограничилось четырьмя годами учебы в маленькой сельской школе.

Мы показали документ, выданный секретарем сходки, и попросили утвердить его. Председатель быстро прочел и заметил:

– Все очень просто. В описи домашнего скота, за которым вы должны ухаживать, надо вычеркнуть корову и вписать быка.

– Нет, – возразил секретарь подкомиссии. – Деревня проголосовала, что мясо коровы отдается им, то есть принадлежит им. Значит, бык, которого обменяли на мясо, принадлежит им.

После долгого, чрезвычайно запутанного, но логичного объяснения секретаря председатель торжественно написал резолюцию на нашем документе, согласно которой бык признавался «личной собственностью гражданки Понафидиной, которая имела право продать его или съесть по истечении времени, когда она согласилась ухаживать за ним».

Несколько печатей придали законную силу этому драгоценному документу. Но самое интересное, что, потратив массу энергии на получение официального документа, большевики отобрали у нас нашу единственную «личную собственность», когда наше имение превратили в совхоз.

Землевладельцев нашей части России от многих ужасов, происходивших в других местах, спасло то, что 1918 год был у нас неурожайным. Ни у кого не было достаточного количества семян, чтобы засеять всю имевшуюся в собственности землю, а потому на наши поля в тот критический момент, когда вовсю разгорелись страсти, никто не претендовал.

Не знаю, как обстояли дела в больших городах, но мы, жившие в деревнях и провинциальных городах, испытали на себе различные стадии революции. Нельзя не учитывать факт, о котором практически не известно за границей, что три четверти населения России составляли крестьяне. Предоставить крестьянам ведущую роль в решении государственных вопросов, а потом обвинить их в губительных последствиях – все равно что ругать ребенка, который поджег порох, вместо того чтобы призвать к ответу человека, который дал ребенку взрывчатое вещество и спички.

В эти годы мы имели дело не только с сельской общиной и волостным комитетом. У меня была возможность познакомиться с разными людьми, работавшими в губернском комитете.

Мне никогда не забыть одну из бесед в губернском комитете. Мы получили извещение с требованием уплатить налоги с учетом количества акров земли, которыми мы владели раньше. Мы немедленно составили заявление, в нем указали количество акров, оставленных в наше пользование, за которые готовы платить налоги, но категорически отказались платить за отобранную у нас землю. С этим заявлением я поехала в Осташков к комиссару по аграрным вопросам.

Комиссар, бывший матрос, принимал участие в историческом мятеже на броненосце «Потемкин» во время революции 1905 года, когда матросы зверски убивали офицеров. Одним словом, комиссар прошел хорошую школу и для нас был весьма грозной фигурой.

Незадолго до этого комиссар выступал на собрании в соседней деревне. Он упрекал крестьян за то, что они позволяют существовать такому поместью, как наше, и если им нужны домашний скот и сельскохозяйственный инвентарь, то они должны сами помочь себе. Если им нужны дома или хозяйственные постройки, то они должны выгнать нас из поместья, заявил комиссар.

– Мы никогда не выгоним Понафидиных! – неожиданно выкрикнула одна из крестьянок. – Они всегда были добры к нам. Когда у меня не было молока, они дали мне молоко для детей, и барыня лечит нас, когда мы болеем.

– Вы благодарите ее за это? – спросил комиссар.

– Конечно.

– Ну и дураки. Это она должна благодарить вас за то, что в течение многих лет вы позволяли ей и ее семье жить здесь и пользоваться землей и лесами и всем, что по праву принадлежит народу. Она должна благодарить вас, что вы не выгоняли ее столько лет, а вы благодарите ее за кувшин молока и коробку пилюль!

Удивительно, как при такой поддержке сверху крестьяне не выгнали нас?

Вот с таким человеком нам предстояло встретиться. Сначала я решила одна пойти на встречу с большевиком, поскольку мне казалось слишком опасным впутывать в это дело моих мужчин. Но сыновья категорически отказались отпускать меня одну. Наконец, мы договорились, что один из них пойдет со мной, но я взяла с него слово, что он, по возможности, не будет вмешиваться в разговор. Мы очень боялись, что комиссар может вспомнить, что муж был консулом в Константинополе, когда арестовали товарищей комиссара.

С тревожно бьющимся сердцем я поднялась по грязной лестнице и вошла в комнату, которую занимала аграрная комиссия. Объяснив цель своего визита, я спросила, кому мне передать письменное заявление. Жестом мне указали на секретаря, сидевшего за красивым письменным столом, который мы сразу узнали. Практически вся мебель в комитете раньше принадлежала семьям наших знакомых.

Секретарь просмотрел наше заявление и, передавая его комиссару, заметил:

– Похоже, требование обоснованное, да?

– Ну что ж, – сказал комиссар, прочитав заявление. – Они совершенно правы. Они не должны платить налоги за землю, которая теперь им не принадлежит.

Однако он не спешил расставаться с заявлением. Внимательно изучив подпись, он посмотрел на меня и спросил:

– Чья это подпись? Как ваша фамилия?

– Понафидина, – спокойно ответила я, хотя внутри у меня все сжалось от страха.

– А, Понафидины! Я слышал об этой злобной семье.

Тут произошла сцена столь дикая, что она навсегда врезалась мне в память, и я помню каждое произнесенное слово и могу в точности повторить его. Комиссар вскочил с места, взревел, начал бегать взад-вперед, ломать руки. Потом застыл у стола, опершись сжатыми кулаками о столешницу. Все в комнате замерли. Кто-то в изумлении, а некоторые с удовольствием слушали страстную речь комиссара. Он называл нас семьей «кровопийц», «угнетателей бедняков, которые пользуются слепотой мужа», «ленивые дети не работают и продолжают жить как надутые капиталисты», а их «работники живут не намного лучше, чем рабы», и все в том же духе.

Затем, подбежав ко мне, он закричал:

– Я знаю вас. Я хорошо знаю вас. Я все знаю о вас! Мы еще разберемся с вами. Вы за все ответите. Сейчас мы очень заняты, но до вас дойдет очередь, и тогда у меня с вами будет короткий разговор, гражданка Понафидина. Вы слишком долго были барыней. Я научу вас работать.

Он продолжил тираду, брызгая слюной и приходя все в большее бешенство.

Сын больше не мог сохранять спокойствие и, встав рядом со мной, попытался объяснить этому психопату, на каких условиях нам позволили жить в поместье.

– Посмотрите на руки моей матери, – добавил он. – Разве они похожи на руки барыни?

– Это ничего не значит, – презрительно ответил комиссар. – Вы думаете, что она работает, но она еще не знает, как надо работать. Я научу ее. К 1920 году она поймет, что значит работать.

Мы всегда помнили об этой дате, и, странное дело, в октябре 1920 года нас выгнали из последнего места пристанища в нашем поместье.

Когда наконец мы вышли из комитета, у меня было такое чувство, словно меня долго били по голове. В полном молчании мы пошли по улице, пока не поняли, что уже далеко отошли от того места, где оказались загнанными в угол. Никогда в жизни со мной так не разговаривали и я не слышала таких грубостей в свой адрес. Я долго не могла забыть ту ненависть, которую комиссар испытывал ко мне, к нашему классу, его ненавидящий взгляд и презрительные слова, обращенные ко мне. Как страшно стать объектом такой ненависти! Мне потребовалось много дней, чтобы прийти в себя, и, пока этот человек был у власти, я даже старалась обойти улицу, на которой располагался аграрный комитет. Правда, это продолжалось недолго; члены нашего правительства менялись с той же быстротой, что и издаваемые ими декреты.

Читатель может задаться вопросом, почему же мы не обращались в вышестоящие органы. Некоторые пытались и даже добивались справедливости, но стоило комиссии уехать, как местные власти продолжали гонения недовольных, но с еще большей силой. Поэтому мы всегда старались избегать конфликтов, и, за исключением случая с комиссаром, со мной всегда обходились достаточно вежливо. Мы были не в том положении, чтобы выдвигать требования. Комиссара, который при обыске вел себя более или менее вежливо и, загружая лодки или сани нашими вещами и продуктами, был добродушен, мы считали «порядочным товарищем» и в следующий раз, встретив его на улице, любезно раскланивались.

В течение лета 1917 года по деревням ездили «инструкторы», независимо от того, было это время сенокоса или сбора урожая. Все должны были бросить свои дела и слушать, что они будут говорить. Иногда это были солдаты, но всегда люди малообразованные.

Когда пришло время голосовать за злополучное Учредительное собрание, из столицы нашего государства, Твери, приехал инструктор, молодой солдат-эстонец, который учил нас, как надо голосовать. Мне пришлось присутствовать «на учебе», поскольку сыновей не было дома. Собрание проводили на деревенской улице, и я подъехала на телеге поближе к оратору и осталась сидеть в ней. Сначала он рассказал об Учредительном собрании и что представляют собой кандидаты. Затем зачитал фамилии ряда кандидатов.

– Это дворяне, помещики. Вы не хотите их! – выкрикнул он.

– Нет! Нет! – раздались крики.

– Священники – вы уже достаточно натерпелись от длинноволосых попов, помыкавших вами!

– Правильно. Хватит с них! – опять закричали крестьяне.

– Помещики отобрали землю, принадлежавшую вам, и леса, в которых они многие годы вырубали деревья, не принадлежавшие им.

– Нам не нужны помещики. Долой помещиков!

Явно довольный реакцией крестьян, солдат достал список «представителей из народа», кандидатов, которые, если их изберут, будут бороться за права народа, за землю и леса для крестьян.

– Завтра утром вы пойдете в школу, все, мужчины и женщины, как бы вы ни были заняты. Все бросите и пойдете. Отдадите свой голос, чтобы сберечь землю для себя и своих детей. Если не умеете писать, не страшно, поставите крестик.

На следующий день впервые в жизни я голосовала, хотя, боюсь, не выполнила указаний нашего «инструктора».

Впервые мы в полной мере ощутили на себе приход большевизма, когда был введен запрет на частную торговлю, и, словно по волшебству, исчезли все необходимые товары. Это был период, когда в городах можно было умереть ог голода, имея миллионы. Подвергаясь огромному риску, крестьяне везли в Москву и Петроград хлеб и продукты, чтобы продать их втридорога.

Мы, жившие в провинции, не так страдали от голода, как в больших городах; у нас были собственный хлеб, масло и овощи. Но не было галантерейных и канцелярских товаров, мыла, керосина и массы других необходимых вещей, без которых не может жить ни одна культурная женщина. Как часто вставала перед нами задача достать нитки, иголки, шпульки! Только представьте себе, за четыре с половиной года не сделать ни одной покупки!

Это было время, когда требовалось проявлять изобретательность. Иосиф в своем разноцветном пальто не выделялся среди сыновей и мужей, чьи матери и жены шили им одежду из ярко-голубой или зеленой ткани со вставками разного цвета. Для шитья женщины использовали лоскутки, старую одежду, белье.

Зимой 1917/18 года из-за неурожая армии мужчин и женщин двинулись в «хлебные государства», на Волгу, на которой позже тоже начался голод. Они шли с севера на юг и возвращались с мешками муки. Их было так много, что у них даже появилось прозвище «мешочники». В скором времени в этих мешочниках увидели самую большую угрозу стране.

Люди, сумев достать муку, умудрились привезти с собой эпидемии сыпного тифа и «испанского гриппа» (попросту «испанка»), свирепствовавшие на юге. На железнодорожных станциях творилось что-то невообразимое – они были заполнены толпами грязных, нечесаных, одетых в лохмотья людей, среди которых было много больных. Полы были покрыты людьми, лежавшими так тесно, что нельзя было найти свободного места, чтобы поставить ногу. Поезда ходили, но с перебоями. Кто-то успевал сесть на поезд, но люди все прибывали, и на полу вперемешку лежали живые, больные, умирающие и мертвые.

Эпидемия добралась и до нас, и вот тут-то мы испытали нехватку лекарственных препаратов. В прежние времена небольшая больница и бесплатная аптека для крестьян исправно снабжались необходимыми лекарствами; теперь времена изменились, снабжение резко ухудшилось. У меня всегда был запас лекарств; я оказывала первую помощь и людям, и животным. Вспышка сыпного тифа и испанки добавила мне работы. По своему опыту могу сказать, что во время эпидемии источником заболевания всегда был тот член семьи, который ездил на юг за мукой и завез смертельный вирус.

Предпринимались попытки задерживать мешочников, но это было не так-то просто. Мешочники были двух типов: спекулянты и те, кто ездил за мукой для себя и своей семьи. Выигрывали многие, но здоровье теряли намного больше людей.

Точно такая же картина наблюдалась, когда большевики делали первые шаги к коммунизму. Частную торговлю запретили; все операции по купле-продаже считались незаконными. Любой гражданин должен был получить необходимую пищу и одежду или в качестве оплаты за сделанную работу, или, в случае стариков и детей, в виде пайка. На бумаге все выглядело отлично и еще лучше звучало из уст красноречивого коммуниста. Но большевистские доктрины в теории и на практике, как мы узнали по горькому опыту, отличались как день и ночь. Как и предполагалось, продовольственные товары были национализированы и исчезли вместе с рынками и магазинами; так или иначе, вторая часть большевистского плана провалилась. В результате эти самые пресловутые мешочники занялись незаконным ввозом хлеба, мяса, овощей, масла в Петроград, Москву и другие города с еще большим размахом, чем раньше.

Интересно, что крестьянки быстро приспособились к новому образу жизни. Женщины, раньше не видевшие поезда и практически никогда не покидавшие дома, бесстрашно отправлялись в дальнюю дорогу, вниз по Волге, действуя как опытные путешественники. Другие совершали регулярные поездки в Петроград. В Москву они ездили за самыми необходимыми в деревне товарами: теплыми платками, ситцем, нитками, мылом, сахаром, спичками. Купленные в Москве и Петрограде товары они обменивали в деревнях, расположенных в соседней с нашей губернии (там люди жили в основном на небольших фермах и были богаче), на хлеб, масло, яйца и везли их в Петроград и Москву. Женщины забросили привычные дела, оставляли детей на попечение бабушек и в течение нескольких лет жили фактически в поездах. Некоторые из них ездили до тех пор, пока рано или поздно не подхватывали какую-нибудь болезнь, путешествуя в грязных, кишащих паразитами вагонах, или становились жертвами аварий. Одну женщину, которую мы хорошо знали, сбросили с поезда, и ей отрезало обе ноги. Вот так, обманывая большевиков, эти мешочники становились переносчиками инфекции. К тому же они создавали серьезные проблемы железнодорожным служащим.

У нас 1919 и 1920 годы были урожайными. Количество мешочников, естественно, сократилось, но спекулянты по-прежнему переполняли поезда.