В субботу, 25 февраля 1917 года, императрица выразила пожелание, чтобы в понедельник я приехала в Царское Село. Должна признаться, что в 10 часов, когда зазвонил телефон, я еще лежала в постели. Наверное, моя задержка с ответом позабавила императрицу, потому что ее первыми словами были:

– Лили, наверное, вы только что встали. Послушайте, приезжайте в Царское на поезде в 10.45. Утро чудесное. Я встречу вас на станции, и мы прокатимся на машине. Вы повидаетесь с девочками и Анной и вернетесь в Петроград в 4 часа пополудни. Почти не сомневаюсь, что вы опоздаете на поезд, но, как бы там ни было, я поеду на станцию вас встречать.

Я быстро оделась и, схватив перчатки, несколько колец и браслет, выбежала на улицу в поисках извозчика. Я совсем забыла о забастовке – транспорт не работал! В тот миг я увидела экипаж Н.П. Саблина. Окликнув его, я попросила подвезти меня на вокзал. По пути я спросила:

– Что нового?

– Ничего, – ответил он, – все более или менее в порядке, хотя должен признать, что нехватка хлеба весьма странна.

Когда я вбежала на перрон, поезд на Царское уже тронулся с места, но мне все же удалось вскочить в вагон. Там я встретила госпожу Танееву, мать Анны. Она ехала проведать дочь, тоже заболевшую корью, как великие княжны Ольга и Татьяна. Танеева, как и Саблин, не знала никаких новостей; главным образом она тревожилась из-за болезни Анны. Однако императрица, которая оказалась верна своему слову и ждала меня, сразу же спросила:

– Ну, как дела в Петрограде? Говорят, там все очень серьезно.

Мы сказали, что ничего тревожного нет, императрица пригласила мать Анны с нами в автомобиль и повезла нас во дворец.

Утро было погожим; еще долго потом я вспоминала, какой тогда был великолепный день. Небо цвета итальянской лазури, всюду снег. Нам не удалось въехать в парк из-за снежных заносов. Мы двинулись в объезд и встретили В.В. Хвощинского, лейтенанта императорского Гвардейского экипажа. Императрица выразила желание побеседовать с ним, и машина остановилась. Спрошенный об опасности, лейтенант Хвощинский улыбнулся и заверил ее величество, что никакой опасности нет. Он говорил так уверенно, что мы успокоились и отправились во дворец. Я сразу же пошла повидать великих княжон. Им было тяжко: у них сильно болели уши, но мне они обрадовались, и я сидела между двумя походными кроватями и разговаривала с ними. После обеда я снова поднялась к ним наверх; вскоре к нам присоединилась императрица.

Она поманила меня в соседнюю комнату; я заметила, что она взволнована.

– Лили, – еле слышно произнесла она, – все очень плохо! Я только что видела полковника Гроттена и генерала Ресина; они сообщают, что Литовский полк взбунтовался, солдаты убили офицеров и покинули казармы; их примеру последовал Волынский полк. Ничего не понимаю! Ни за что не поверю в возможность революции – да ведь только вчера все говорили, что это невозможно! Крестьяне любят нас… они обожают Алексея! Не сомневаюсь, беспорядки ограничены одним Петроградом. Но пожалуйста, сходите к Анне… возможно, ей тоже что-то сказали, а она такая пугливая!

Анну я застала в тяжелом состоянии: она бредила. Войдя к ней, я сразу заметила резкий контраст с прохладной, затемненной комнатой, из которой только что вышла. Ольга и Татьяна были очень терпеливыми, они лежали тихо и были благодарны за любое проявление внимания. Комната же Анны больше всего напоминала «выход короля» времен Людовика XIV. Анну окружала толпа «сестер»; за ней ухаживали три врача. Там же находилась и мадам Танеева; она казалась олицетворением скорби и истерически восклицала: «Все пропало!» Они ждали генерала Танеева к обеду, но он так и не приехал… и не давал о себе знать. Что же им делать? Генерал Танеев объявился в разгар замешательства – запыхавшийся, с багровым лицом.

– Петроград в руках черни, – объявил он, – останавливают все машины… мою реквизировали, и мне пришлось добираться сюда пешком!

При этом известии сестра Анны, Алли Пистолькорс (она вышла замуж за пасынка великого князя Павла Александровича), разрыдалась и умоляла меня спросить у императрицы, как, по ее мнению, следует поступить. Я обещала сразу же повидаться с императрицей и, поскольку за мной пришли великие княжны Анастасия и Мария, я вместе с ними отправилась в царские апартаменты.

Зимой темнело быстро; императрицу я застала одну в ее будуаре. Она сказала, что ничего не может посоветовать мадам Пистолькорс.

– Я не знаю, что посоветовать, – с грустью сказала она и, повернувшись ко мне, продолжала: – Лили, а вы что намерены делать? Тити в Петрограде… разве вам не лучше вернуться к нему?

При виде императрицы, столь трагически одинокой, столь беспомощной, несмотря на окружающую ее роскошь, я с трудом сдерживала слезы. С трудом взяв себя в руки, постаралась говорить уверенно:

– Ваше величество, позвольте мне остаться с вами.

Императрица долго смотрела на меня. Потом она обняла меня, прижала к себе и расцеловала, сказав:

– Лили, я не могу просить вас о таком.

– Ваше величество, это мой долг, – ответила я. – Пожалуйста, позвольте мне остаться. Я не могу вернуться в Петроград и оставить вас здесь.

Императрица сказала, что несколько раз пыталась позвонить императору, однако связаться с ним так и не удалось.

– Я телеграфировала ему и попросила немедленно вернуться. Он будет здесь утром в среду.

После этого разговора мы пошли проведать великих княжон, и императрица легла на диване в их спальне. Я сидела с ней рядом, и мы тихо разговаривали, чтобы не разбудить спящих девочек. Императрица по-прежнему не могла поверить сообщениям и выразила желание повидаться с великим князем Павлом Александровичем.

– Как мне хочется, чтобы он пришел! – воскликнула она. Затем попросила меня навестить Анну и передать: она плохо себя чувствует и не сможет зайти сама.

Обстановка в покоях Анны по-прежнему напоминала «выход короля». Алли, по словам мадам Танеевой, уже ушла; она отправилась во дворец великого князя Павла Александровича. Не теряя времени, я передала сообщение императрицы и быстро вернулась к ней.

Вечер тянулся медленно… Мы узнали, что Петроград охвачен восстанием и всюду толпы бунтовщиков. Императрица попросила меня позвонить флигель-адъютанту А.Н. Линевичу и выяснить у него, что происходит. Линевич командовал батареей лейб-гвардейской конно-артиллерийской бригады, расквартированной в Павловске, в двух милях от Царского Села, поэтому связаться с ним оказалось нетрудно.

– Передайте ее величеству, – сказал он, – что я здесь со своей батареей и все будет хорошо.

Вечер я провела с императрицей в Лиловом будуаре; по ее словам, она была очень рада тому, что я с ней.

– Я знаю, великие княжны хотят, чтобы вы находились где-нибудь неподалеку от них, поэтому решила, что вам лучше ночевать в Красной комнате[9]. Пойдемте со мной. Нас ждет Анастасия, – сказала она.

Красная комната была очень красивой, декорированной в красных тонах; кресла были обиты белым и алым набивным ситцем. Две великие княжны нежно и необычайно заботливо сами постелили мне на одном из диванов. Поверх одеяла положили ночную рубашку Анастасии. Мария поставила на прикроватный столик лампу и икону. Рядом с иконой поместили вставленный в рамку портрет Тити, взятый из обширной коллекции фотографий. Как же я их всех любила… и как радовалась, что мне дарована честь разделять с ними опасность!

Императрица оставила меня с Анастасией, так как собиралась повидать графа Бенкендорфа. До ее возвращения мы с Анастасией уютно устроились на красном ковре и развлекались головоломками.

После разговора с Бенкендорфом императрица вернулась сильно взволнованная. Как только Анастасия легла спать, она сообщила мне, что положение ухудшается.

– Не хочу, чтобы девочки что-то знали до того, как станет невозможно скрывать от них правду… – сказала она, – но на улицах полным-полно пьяных и идет нескончаемая стрельба. Ах, Лили, какое счастье, что нас охраняют самые преданные войска… здесь гвардейская бригада… все они наши личные друзья, и я безоговорочно доверяю артиллеристам Царского.

Утешенная этой мыслью, она пожелала мне спокойной ночи.

Утром во вторник я проснулась рано… Спать было почти невозможно, и все же после рассвета я погрузилась в беспокойный сон. Я быстро оделась, готовясь к встрече с императрицей, но она меня опередила – в половине девятого вошла в Красную комнату. Мы сразу же навестили великих княжон и в их покоях выпили кофе с молоком. По словам Александры Федоровны, она постоянно телеграфировала царю, но ответа не получила. Позже она приняла графа Бенкендорфа и полковника Гроттена, которые сообщили ей, что положение стало гораздо серьезнее и Гвардейскому экипажу лучше остаться внутри дворца, так как передали, что толпа, при полной поддержке Думы, направляется в Царское.

Императрица сразу же согласилась; она очень обрадовалась при мысли о том, что Гвардейский экипаж будет во дворце. Обрадовались и великие княжны.

– Как будто мы снова на яхте, – говорили они.

Офицеры Гвардейского экипажа, разбавленного в последнее время представителями смешанного полка охраны и часовыми из казачьего конвоя, расположились в хозяйственных постройках и в подземных переходах. В одном крыле дворца устроили станцию скорой помощи. Дел у нас хватало, но великие княжны как будто не придавали значения опасности и не выказывали признаков волнения. Императрица ждала ответа на свои телеграммы. Его все не было.

Вторник стал днем общего беспокойства. Казалось, даже погода перешла на сторону бунтовщиков. Синее небо, каким мы любовались в понедельник, исчезло, и вокруг дворца завывала вьюга; северным ветром намело высокие сугробы. Под вечер, возвращаясь от Анны, я встретила в коридоре баронессу Изу Буксгевден. Она почти бежала и выглядела очень взволнованной.

– Я должна видеть императрицу, – сказала она. – Я только что из Царского Села (городка); там все ужасно – говорят, в войсках мятеж и недовольство.

Ужас Изы передался остальным; обитателей дворца охватила паника, но никто из слуг нас не бросил. Правда, бежали служанки мадемуазель Шнейдер, но на следующий день они вернулись.

Императрице не терпелось увидеть великого князя Павла Александровича, но, по-моему, вначале произошло какое-то недоразумение. Великий князь считал, что по этикету императрица сама должна пригласить его. Он объявил, что не придет, пока она сама его не попросит. Говорилось обо всем не прямо, а намеками, поэтому в следующий раз, когда увидела императрицу, я предположила: возможно, великий князь ждет ее приглашения… Ничего подобного императрице и в голову не приходило; она попросила меня незамедлительно позвонить Павлу Александровичу и попросить его прийти к ней сразу же после ужина.

Сама того не желая, я очутилась в очень неловком положении. Я не занимала при дворе никакого официального поста, но императрица как будто считала, что мой долг – выступать ее рупором. Таким образом, мне пришлось взять на себя власть, которой я отнюдь не желала.

И все же я позвонила во дворец великого князя, чтобы от имени императрицы попросить его прийти в Царское Село. К телефону подошел его сын и довольно грубо осведомился, кто говорит.

– Лили Ден, – ответила я.

Его «Ого!» было красноречивее любых слов.

Ближе к вечеру императрица вызвала меня к себе в будуар.

– Лили, – сказала она, – говорят, к дворцу приближается враждебно настроенная толпа из трехсот тысяч человек. Все в руках Божиих. Завтра император непременно будет здесь… Я знаю, когда он приедет, все будет хорошо.

Затем она попросила меня позвонить в Петроград моей тетке, графине Пилар, и нескольким друзьям. Я связалась с ними, но новости становились все более тревожными. Наконец, я позвонила к себе на квартиру. Мне ответил флигель-адъютант Саблин, живший в одном доме с нами. Я умоляла его позаботиться о Тити и, если можно, присоединиться к нам в Царском, так как императрица и великие княжны нуждаются в защите. Саблин ответил, что вокруг дома все горит, а за входом следят враждебно настроенные матросы. И все же ему удалось привести Тити к телефону… Сердце у меня заныло, когда я услышала встревоженный голос сына:

– Мамочка, когда ты вернешься?

– Милый, я вернусь очень скоро.

– Пожалуйста, приезжай! Здесь так страшно!

Я разрывалась между любовью и долгом, но давно уже решила, что долг важнее.

Я передала императрице слова Саблина; она молча выслушала меня, а затем, ценой огромного усилия воли, вернула свою обычную сдержанность. Ее сила укрепляла и меня. Нам очень нужно было крепиться. Бедные «дети» были серьезно больны… они выглядели почти как трупы… Анна лежала с высокой температурой. Дворец застыл в страхе, а снаружи бродил ужасный призрак революции!

Императрица сразу же загорелась мыслью поговорить с солдатами. Я просила взять меня с собой на случай непредвиденной измены, но она отказалась.

– Что вы, Лили! – укоризненно сказала она. – Они все друзья!

С ней пошли Мария и Анастасия, а я следила за ними в окно. Было довольно темно, а большой двор освещался очень мощными прожекторами. Вдали слышались выстрелы… ночь была ужасно холодной. Со своего места я видела императрицу, закутанную в меха. Она переходила от одного солдата к другому, как будто совершенно не боясь за себя. Перед ними была спокойная, полная достоинства царица – достойная спутница императора всея России. Не было никакой истерической религиозной фанатички, не было брошенной героини романа! Императрица стала главной героиней трагической мизансцены в ореоле собственной доброты; но, когда свет упал на ее красивое, бледное лицо, я вздрогнула. Я знала, что у нее слабое сердце, помнила, как она хрупка, – что, если она потеряет сознание?

Императрица вернулась, охваченная сильным волнением. Она сияла; ее доверие к «народу» было полным. Увы, она часто хваталась за сломанную соломинку дружбы.

– Они наши друзья, – повторяла она, – они так преданы нам!

К сожалению, вскоре ей предстояло узнать, что даже среди друзей найдется не один Иуда. Только одно обстоятельство внушало ей некоторую тревогу.

– Я не успела навестить часовых в подвале… Очень жаль, но я не слишком хорошо себя чувствую. Может быть, удастся сходить к ним завтра.

После обхода постов императрица приняла графа и графиню Бенкендорф, которые попросили позволения остаться во дворце. Такое позволение было им с радостью дано, и им приготовили комнаты.

Позже пришел великий князь Павел Александрович. Он был высоким импозантным мужчиной; славился своим обаянием и, что более служит к его чести, крайним добросердечием. Они с императрицей долго беседовали, а мы, сидя в соседней комнате, слышали их взволнованные голоса. Потом императрица рассказала, что сразу его спросила:

– Как там гвардейцы?

Великий князь с сокрушенным видом покачал головой:

– Я ничего не могу поделать. Почти все ушли на фронт.

Когда мы пошли пожелать великим княжнам спокойной ночи, я с огорчением обнаружила, что из их комнаты также слышна стрельба. Ольга и Татьяна ее как будто не замечали, но, когда императрица вышла, Ольга спросила, что там за шум.

– Дорогая, я не знаю… пустяки. От мороза все трещит, – беззаботно ответила я.

– Лили, вы уверены? – не сдавалась великая княжна. – Даже мама как будто нервничает, мы очень волнуемся за ее сердце! Она очень переутомляется – пожалуйста, попросите ее отдохнуть!

Императрица решила, что Марии лучше ночевать в ее спальне.

– Вы, Лили, переночуете с Анастасией и займете кровать Марии. Не снимайте корсет… неизвестно, что может случиться. Император прибудет завтра между пятью и семью утра, и мы должны быть готовы его встретить. Приходите ко мне пораньше, и я скажу, на каком поезде он приедет.

Нам с великой княжной не спалось; лежа в темноте, мы тихо переговаривались. Вскоре я замолчала, но Анастасия то и дело спрашивала:

– Лили, вы спите?

Мы часто подходили к окнам и смотрели во двор. Туда прикатили большую пушку.

– Как удивится папа! – прошептала Анастасия.

Несколько минут мы наблюдали за странной сценой. Стоял такой сильный мороз, что часовые, чтобы согреться, приплясывали вокруг пушки. Их фигуры были четко очерчены на фоне арочных фонарей; их танец казался какой-то новой карманьолой. Издали доносились пьяные выкрики и иногда стрельба… Так прошла ночь.

В пять утра в среду мы спустились вниз, в спальню императрицы. Она уже проснулась и, когда мы открыли дверь, прошептала:

– Тсс! Мария спит… поезд задерживается… Скорее всего, император не приедет до десяти часов.

Императрица была полностью одета, но выглядела такой печальной, что я не могла не воскликнуть:

– Ах, ваше величество, но почему же задерживается поезд?

Она еле заметно улыбнулась, но ничего не ответила. Когда мы вернулись к себе, Анастасия взволнованно сказала:

– Лили, этот поезд никогда не опаздывает! Ах, только бы папа скорее вернулся… Мне как-то нехорошо. Что делать, если я заболею? Я не смогу помогать мама… Лили, пожалуйста, скажите, что я не заболею!

Я старалась успокоить ее и уговорила лечь в постель и заснуть; но бедное дитя в самом деле заразилось корью. Характер у Анастасии был золотой; она обожала мать и радовалась, когда бегала по ее поручениям. Императрица всегда называла Анастасию «мои ноги».

Незадолго до девяти, когда императрица зашла за мной в комнату Ольги, она еще надеялась, что поезд приедет в десять часов.

– Может быть, его задержала метель, – сказала она.

Императрица легла на диван, а я села на пол рядом с ней; мы говорили вполголоса; она очень беспокоилась из-за моего недосыпа.

– Сядьте в кресло, Лили, и положите ноги на диван, – посоветовала она.

– Нет… нет, ваше величество, – запротестовала я, – и речи быть не может! – И все же я уступила ее просьбе и положила мыски туфель на край дивана.

Пробило десять, а новостей по-прежнему не было. Наступило 1 марта, а март – роковой месяц для Романовых. 1 марта задушили императора Павла I, а тридцать шесть лет назад в тот же день террорист убил деда Николая II, Александра II. Март 1917 года войдет в историю как год падения династии.

Мы жили в состоянии постоянного, непрекращающегося беспокойства. За тремя великими княжнами ухаживали доктор Боткин и доктор Деревенько. К счастью, цесаревичу стало гораздо лучше. Бедная Анастасия никак не могла примириться с мыслью о том, что заболела; она все время плакала и повторяла:

– Пожалуйста, не держите меня в постели!

Жизнь во дворце шла как обычно, но вода, на которой работал лифт императрицы, была отрезана, и потому ей приходилось подниматься по лестнице пешком. Это кажется мелочью, но требовало со стороны императрицы значительных усилий, а она и без того страшно устала и измучилась. Из-за частых подъемов по лестнице у нее стало сдавать сердце. И все же она настаивала на том, чтобы навещать больных детей. Иногда она поднималась наверх едва ли не в полуобморочном состоянии. Я поддерживала ее – шла позади и придерживала под локти.

Мы не могли понять, что случилось с императором; императрица думала, что задержка вызвана неразберихой на железной дороге, которая попала в руки революционеров.

Вторая половина 1 марта была отмечена одним тяжелым происшествием. Мы с императрицей стояли у окна, выходящего во двор, и заметили, что многие солдаты повязывают на запястья белые платки. Мы спросили о причине и получили ответ: белые платки означают, что по требованию члена Государственной думы, который приехал в Царское Село, войска согласились действовать по указу Думы.

Императрица повернулась ко мне.

– Итак… теперь все в руках Думы, – с горечью произнесла она. – Будем надеяться, что Дума возьмется за дело и как-нибудь справится с недовольством.

Она отошла от окна. Я сразу поняла, что ей больно и она разочарована, однако то разочарование стало не последним!

Позже прибыл граф Апраксин, секретарь императрицы; ему с огромным трудом удалось добраться до Царского – и его известия оказались совсем не радостными. В тот вечер мы засиделись допоздна за жалкой пародией на ужин. Встревоженные и занятые другими мыслями, мы не могли думать о еде. Дети опасно больны, где император – неизвестно, а революция у наших ворот! Когда наконец я пожелала императрице спокойной ночи, она попросила меня не раздеваться.

– Я раздеваться не собираюсь, – сказала она, и, судя по ее тихому голосу, предчувствовала худшее!