Рано утром 2 марта императрица вошла в спальню великих княжон. Она была смертельно бледна; казалось, едва жива. Подбежав к ней, я услышала ее взволнованный шепот:

– Лили… войска дезертировали!

Не найдясь с ответом, я буквально оцепенела. Наконец мне удалось с трудом произнести:

– Но почему, ваше величество? Во имя Господа, почему?

– Им приказал их главнокомандующий, великий князь Кирилл Владимирович. – Не в силах сдержаться, императрица сорвавшимся голосом произнесла: – Мои моряки… мои собственные моряки… Не могу поверить!

Но все оказалось правдой. Гвардейский экипаж покинул дворец в час ночи, и к 5 утра рядом с нами не осталось «верных друзей» и «преданных подданных». Утром императрица приняла гвардейских офицеров в Лиловом будуаре; я присутствовала при встрече и слышала от одного из друзей моего мужа, что гвардейцы ушли в Петроград под командованием члена Временного правительства лейтенанта Кузьмина. Офицеры были в ярости, особенно старший из них, Мясоедов-Иванов, крупный, дюжий моряк, чьи добрые глаза были полны слез… Все до одного просили позволения остаться с императрицей; она же, взволнованная, поблагодарила их со словами:

– Да… да… прошу вас, останьтесь; мы получили ужасный удар, что скажет император, когда обо всем услышит! – Затем она послала за генералом Ресиным, командовавшим смешанным полком, и велела ему разместить остающихся офицеров в своем полку.

Спустя много времени генерал Ресин рассказывал: он испытал облегчение, узнав, что трусливый экипаж покинул дворец. Ранее караульным приказали подняться на колокольню, откуда открывался вид на внутренний двор, и, если к определенному времени войска не перейдут на сторону Думы, прикатить к дворцу два огромных артиллерийских орудия и начать обстрел!

От императора по-прежнему не было вестей, хотя императрица постоянно телеграфировала ему. Кто-то сообщил, что его поезд возвращается в Ставку; в то время многие полагали: если он туда приедет, войска последуют за императором. Желая узнать новости, мы обзванивали госпитали; императрица многих принимала. Со всеми она, как обычно, держалась спокойно и с достоинством. Когда я удивилась ее стойкости, она ответила:

– Лили, я не должна поддаваться. Я все время повторяю: «Я не должна»… – и это мне помогает.

Под вечер из Петрограда пришла Рита Хитрово (одна из младших фрейлин и приятельница великих княжон). Она принесла самые плохие известия. Поговорив с Ритой, императрица приняла двух офицеров смешанного полка, которые предложили передать от нее письмо императору; договорились, что на следующий вечер они уедут из Царского. Императрица не отказывалась от надежды. Но прошла ночь, а от императора по-прежнему не было вестей.

3 марта мы с Марией выпили кофе с молоком; к нам присоединилась императрица. День был мучительным. Великим княжнам стало хуже; у них сильно воспалились уши, казалось, они уже не выздоровеют. Время от времени императрица пробовала немного отдохнуть и ложилась на диван; у нее разболелись ноги, сердце внушало опасения. За столом все сидели молча, поглощенные собственными мыслями; кусок не шел мне в горло. Но я, хотя и дошла до отчаяния от беспокойства, придумала, что связаться с императором можно с помощью аэроплана. Ведь сверху проще выяснить, где он находится! Императрице мое предложение понравилось, она послала за генералом Ресиным и попросила немедленно приготовить аэроплан. Он согласился, но против нас была даже погода… Началась метель; темное небо закрыл сплошной снегопад, за стенами дворца зловеще завывал ветер.

Около семи вечера пришел великий князь Павел Александрович. Императрица писала письма офицерам для передачи императору, но немедленно приняла великого князя.

Они беседовали в Красной комнате. Мы с Марией сидели в соседнем кабинете и время от времени слышали громкий голос великого князя и взволнованные ответы императрицы. Мария почувствовала недоброе.

– Почему он кричит на мама? – спросила она. – Лили, может быть, мне сходить и посмотреть, что происходит?

– Нет, нет, – возразила я, – давайте лучше посидим здесь тихо.

– Вы-то можете остаться, а я пойду к себе в комнату, – возразила она. – Невыносимо думать, что мама встревожена.

Едва великая княжна подошла к двери кабинета, как она распахнулась и на пороге показалась императрица. На лице ее застыло страдальческое выражение, в глазах стояли слезы. Она шла с трудом, спотыкаясь; я бросилась к ней и поддержала ее, подведя к письменному столу, стоявшему между окнами. Она тяжело оперлась о него и, взяв меня за обе руки, срывающимся голосом произнесла:

– Abdique[10]!

Я не поверила собственным ушам и застыла в ожидании следующих слов. Еле слышно императрица произнесла:

– Le pauvre… tout seul la-bas… et passe… oh, mon Dieu, par quoi il a passe! Et je ne puis pas etre pres de lui pour le consoler.

– Madame, tres chere Madame, il faut avoir du courage[11].

Не обращая на меня внимания, она повторяла:

– Mon Dieu, que c'est penible… Tout seul la-bas![12]

Я обняла ее, и мы стали медленно ходить по комнате туда-сюда. Наконец, боясь за ее рассудок, я воскликнула:

– Mais Madame, au nom de Dieu… il vit![13]

– Да, Лили, – ответила она, и в ней снова зародилась надежда. – Да, он жив.

– Умоляю вас, ваше величество, не теряйте мужества, не сдавайтесь; подумайте о ваших детях и об императоре.

Императрица посмотрела на меня очень внимательно и как будто с болью.

– А вы, Лили… как же вы?

– Ваше величество, я люблю вас больше всего на свете.

– Знаю… я это вижу, Лили.

– Ваше величество, напишите ему. Подумайте, как он обрадуется.

Я подвела императрицу к письменному столу, и она тяжело опустилась в кресло…

– Пишите, пожалуйста, пишите, – повторила я.

Она повиновалась, почти как дитя, шепча:

– Да, Лили… он обрадуется.

Ненадолго оставив императрицу, я сходила к доктору Боткину, который дал мне успокаивающее лекарство для нее, но императрица не хотела его принимать и послушалась только после того, как я сказала:

– Ради него, ваше величество!

Мое внимание привлек горький плач. В углу комнаты скорчилась великая княжна Мария. Она была так же бледна, как мать. Она все знала! В тот миг вошел Волков, верный слуга, и дрожащим голосом доложил, что ужин подан. Императрица встала и попыталась взять себя в руки… Следом за ней я вышла в соседнюю комнату. Она огляделась по сторонам.

– Где Мария? – спросила она.

Я вернулась в Красную комнату. Мария по-прежнему сидела в углу. Она была так молода, так беспомощна, ей было так плохо, что я решила утешить ее, как утешают ребенка. Я встала на колени рядом с ней; она положила голову мне на плечо. Я целовала ее заплаканное лицо.

– Дорогая, – сказала я, – не плачьте… Вы огорчите мама. Подумайте о ней!

Услышав слова: «Подумайте о ней», великая княжна вспомнила о неизменной преданности детей родителям. В царской семье дети всегда подчиняли свои интересы интересам родителей.

– Ах… я совсем забыла, Лили. Да, я должна думать о мама, – ответила она.

Мало-помалу рыдания прекратились, Мария успокоилась и вместе со мной вышла к матери.

В ту ночь мы с императрицей долго не ложились; она, как обычно, навестила великих княжон. При детях она старалась держаться. Но, оставшись наедине со мной, дала волю чувствам. Императрица сказала, что император отрекся в пользу цесаревича.

– Теперь и его у меня отберут! – воскликнула она. – Назначат регента… Что мне делать?

При каждом шаге она вздрагивала; она дрожала от звуков голоса… одна мысль владела ею: кто-то может в любую секунду прийти и забрать у нее сына!

– Ваше величество, ничего нельзя сделать до возвращения императора.

– Конечно, они не посмеют, а он очень скоро будет с нами, – ответила она. Затем императрица со своей обычной самоотверженностью настояла на встрече с графом Бенкендорфом: – Я должна утешить и поддержать его. Представляю, в каком он состоянии.

То был волнующий разговор… Не знаю, о чем именно они беседовали, но, вернувшись, императрица плакала.

– Бедный старик, – негромко заметила она, как будто разговаривала с самой собой.

Я не позволяла себе делиться с императрицей своими дурными предчувствиями и всячески скрывала свое отчаяние. Ее оптимизма я не разделяла. Положение было очень опасным; его усугубляла тяжелая болезнь великих княжон. Многие наши надежды были связаны с возвращением императора – во всяком случае, его присутствие даст нам некоторую нравственную защиту!

В ту ночь мы с Марией спали в Красной комнате. Мы долго не могли заснуть и обсуждали новости. Утешало нас только одно: император жив!

Когда императрица, как обычно, зашла к дочерям, она сообщила, что хочет повидать всех, кто остался во дворце, и по мере возможности утешить их. Графиня Гендрикова, ее преданная фрейлина, которая какое-то время отсутствовала, навещая больную родственницу, вернулась в Царское, как только услышала об отречении императора, и их встреча с императрицей была очень трогательной. Долгое время ни одна из них не могла произнести ни слова; потом графиня, славившаяся своей сдержанностью, горько разрыдалась.

То было трагическое утро. Ближе к полудню императрица послала за мной.

– Лили, – сказала она, – Дума не теряет времени даром. Родзянко[14] сообщил, что мы должны готовиться к отъезду. По его словам, с императором мы встретимся где-то по пути. Но сейчас мы не можем никуда ехать: как можно перевозить больных детей? Я поговорила с врачами, и они считают, что переезд станет роковым! Я так и сказала Родзянко; он вернется позже и сообщит, что решили в Думе.

Родзянко и его спутники вернулись довольно скоро. Их сразу же провели к императрице.

– Решение Думы остается неизменным, – сухо сказал Родзянко.

– Но мои дети… мои дочери! – взмолилась императрица.

– Когда дом горит, его лучше всего покинуть, – с язвительной улыбкой ответил Родзянко.

Очевидно, ничего нельзя было сделать. Отданные, так сказать, на милость кесаря Тиберия, мы начали готовиться к отъезду. Императрица спросила, хочу ли я сопровождать их. Я попросила позволить мне ехать с ними.

– Ваше величество, я не могу, не могу оставить вас! – воскликнула я.

Мы собирались позвонить нескольким друзьям, но нас не соединяли. Наконец испуганная телефонистка прошептала:

– Мне запретили вас с кем-либо соединять; телефон уже не в наших руках. Умоляю, не пытайтесь ни с кем связаться – я сама извещу вас, когда это будет безопасно.

Вечером лакей доложил, что один офицер татарского полка просит императрицу его принять. Императрица попросила меня побеседовать с ним, так как плохо себя чувствовала; поэтому я направилась к четвертому подъезду, возле которого ждал офицер. Идя по длинным коридорам, я слышала грубые голоса. Испугавшись, остановилась у входа в один из салонов, где проходила смена караула сводного пехотного полка; но как же она отличалась от прежней торжественной церемонии! Войдя в салон, подменные солдаты буквально начали обниматься с теми, кого они заменяли, крича: «Поздравляем новорожденных свободных граждан!»

Пройдя мимо «новорожденных свободных граждан», я нашла поручика Маркова, которому объяснила причину своего «представительства». Бедный юноша был ранен, он едва держался на ногах, однако дух его остался несломленным.

– Мадам, – сказал он, – я с трудом прорвался сквозь толпу, чтобы увидеть императрицу и заверить ее в моей преданности. Убийцы хотели сорвать с меня погоны с ее инициалами. Я сказал, что их дала мне императрица, и только она имеет право снять их с меня. И вот я здесь… Пожалуйста, попросите ее величество позволить мне остаться где-нибудь рядом с ней… Я готов мыть посуду, делать все, что угодно, – только позвольте мне остаться!

Я обещала Маркову передать его слова и на обратном пути услышала грубый хохот солдат. Передернувшись от отвращения, я поспешила к императрице.

– Les malheureux, – сказала она, – ce n'est pas leur faute, c'est la faute a ceux qui les trompent[15].

Александра Федоровна согласилась исполнить просьбу бедного Маркова, послала меня к генералу Ресину и попросила, чтобы Маркова включили в состав его отделения.

Наверное, многие из тех, кто находились в сходном положении с императрицей и столкнулись с необходимостью срочного переезда, в первую очередь подумали бы о спасении украшений. Но для ее величества украшения были делом второстепенным; главными своими сокровищами она считала определенные чувства. Наблюдая за тем, как она складывает любимые книги и фотографии, я думала: в тот миг, как и всегда, она была больше женщиной, чем императрицей. Наверняка ей делалось больно при мысли о том, что придется покинуть место, связанное с самыми счастливыми воспоминаниями. При ней дворец стал настоящим домом; в Царском Селе она видела, как растут четыре ее прекрасные дочери и обожаемый сын. И здесь ей суждено было допить горькую чашу до дна.

При виде одной фотографии императрица мысленно перенеслась в Петроград; она попросила меня позвонить князю И.Д. Ратаеву, коменданту Зимнего дворца, и передать, что она с ними. К счастью, мне удалось дозвониться; князь лично подошел к телефону.

– От всего сердца благодарю ее величество. Мы еще живы, но дворец окружен толпой, – сказал он.

После ужина мы пошли навестить великих княжон, а потом в Лиловый будуар. Вестей от императора по-прежнему не было; ходили всевозможные слухи, и чаще всего повторяли, что он вернулся в Ставку.

В воскресенье, 5 марта, для нас в очередной раз забрезжил безнадежный рассвет. Императрица распорядилась отслужить благодарственный молебен, для чего из Знаменской церкви[16] доставили чудотворную икону и обнесли ею комнаты больных. Процессия с иконой обошла дворец; в ней шла императрица. Глядя на чудесное изображение Богородицы с Младенцем, я заметила, что выражение глаз у нее то же, которое я часто видела на лице императрицы, – в них сочетались вера, надежда и трагедия!

Странное то было зрелище – немноголюдная торжественная процессия, которая обходила почти заброшенный роскошный дворец. Вверх поднимался благовонный дым; слышались торжественные песнопения. Когда икону проносили мимо окон, сверкали золото и лазурь одеяний Богоматери. Над мятежниками возвышался священный символ креста. Мне показалось, что тот крестный ход стал последним призывом к Богу любви и милосердия.

Императрица непременно хотела, чтобы икону занесли в комнату Анны. В ее покоях, как обычно, было много народу и царила суета, неотделимая от болезни Анны; вокруг нее толпились врачи, сестры милосердия и сиделки. Места в комнате почти не осталось. Поэтому, пока императрица молилась у постели больной, я стояла у двери. Рядом со мной очутился один из врачей из госпиталя Анны; узнав меня, он прошептал:

– Мадам Ден, по-моему, мне пора попрощаться с дворцом. Здесь стало слишком опасно для моего удобства.

Если он ожидал ответа, то не получил его. Я лишь молча смотрела на него.

Императрица стояла на коленях у постели Анны, а та, впав в настоящий экстаз от запаха ладана и молитв, рыдала и покрывала поцелуями сложенные руки императрицы. Английским читателям невозможно представить себе такую сцену, но подобные религиозные процессии во время болезни были для нас делом обычным.

Вечером я снова навестила Анну и, войдя в комнату, удивилась, застав там сестру-хозяйку из ее госпиталя, которая молилась с зажженной свечой в руках. Она сразу увидела меня, и молитва стала громче; мы с ней всегда недолюбливали друг друга, поэтому разговор был кратким и по существу.

– Что, вы еще здесь? – недоброжелательно осведомилась она.

– Да… я здесь, – ответила я, не менее демонстративно.

Анна молчала и больше, чем когда-либо, напоминала обиженного ребенка; к тому же она была очень больна. Преисполнившись дурных предчувствий, я рассказала императрице о том, что видела. Она написала главному врачу госпиталя и попросила срочно вызвать туда сестру-хозяйку, так как во дворце ее присутствие не требовалось. Вскоре после того эта женщина подала в отставку и, подобно многим таким же, как она, бежала из Царского в неизвестном направлении.

В понедельник, 6 марта, все было готово к нашему отъезду. Но у нас еще оставалось одно дело, не терпевшее отлагательств. Во время одной из бессонных ночей я вдруг вспомнила, что императрица всегда вела дневник; кроме того, у нее остались дневники, завещанные ей ее подругой, княжной Орбелиани.

В дневниках содержались интимные подробности, связанные с разными людьми и с жизнью императорского двора. Кроме того, я вспомнила сентиментальную привычку императрицы сохранять важные для нее письма. Мне стало страшно, когда я представила, что такие письма или дневники попадут в руки революционеров. Разумеется, «сыны Свободы» по-своему истолкуют все, что там найдут, – и придадут всему самое превратное толкование! Они способны были извратить даже привычку императрицы называть близких людей ласкательными именами и прозвищами, выставив ее истеричкой или даже государственной изменницей!

Мне страшно было предлагать уничтожить дорогие воспоминания, но преданность победила страх. К моему крайнему удивлению, императрица сразу же со мной согласилась.

Из-за того, что я уговорила императрицу уничтожить ее дневники и личную переписку, можно обвинить меня в злостном вандализме. Наверное, с исторической и художественной точки зрения так оно и есть. Зато с точки зрения дружбы я оказалась права. Мы помнили, как извратили одну-единственную фразу в перехваченном письме. Страшно представить, что ждало бы дневники царицы, попади они в руки враждебно настроенных и «чистосердечных» революционеров!

Первыми в огонь отправились дневники княжны Орбелиани. Ее архив состоял из девяти тетрадей в кожаном переплете, и уничтожить их оказалось довольно трудно. Мы устроили «аутодафе» в Красной комнате, но не стремились сжечь дневники и переписку за один день. В лучшем случае нашу задачу можно было назвать печальной, и мы решили растянуть ее на неделю – тем более что великие княжны так тяжело болели и за ними нужно было ухаживать. У Ольги началось обострение, и Анастасии почти не становилось лучше.

После обеда, когда мы с императрицей сидели в Лиловом будуаре, неожиданно появился Волков. Он был очень взволнован, бледен и заметно дрожал. Не дожидаясь, пока императрица обратится к нему, совершенно забыв об этикете, он вскричал:

– Звонит император!

Императрица посмотрела на Волкова так, словно он сошел с ума; затем, осознав, что он сказал, вскочила и быстро, точно шестнадцатилетняя школьница, выбежала из комнаты.

Я встревоженно ждала и молилась, чтобы ей еще позволена была небольшая радость… может быть, несмотря ни на что, опасность миновала?

Когда императрица вернулась, лицо ее напоминало апрельский день – смех и слезы!

– Лили! – воскликнула она. – Представьте себе его первые слова… Он сказал: «Я думал, что уже могу вернуться к вам, но меня держат здесь. Однако я очень скоро буду с вами». – Император добавил, что из Киева едет вдовствующая императрица, чтобы повидать сына, и что телеграммы императрицы он получил только после своего отречения. – Бедный! – сказала императрица. – Как же он страдал! И как я рада, что он увидится с матушкой!

День, который начинался так грустно, окончился радостно. Мы сразу же пошли сообщить новость великим княжнам и цесаревичу, которому стало гораздо лучше; он очень обрадовался, узнав о скором возвращении отца. С Алексеем был месье Жильяр, обаятельный швейцарец, учивший детей французскому. Другой наставник, англичанин мистер Гиббс, находился в Петрограде. Я навсегда запомню Гиббса и его доброту ко мне. Однажды, находясь в Петрограде, он подверг себя большому риску ради того, чтобы узнать новости о Тити и добыть одежду для меня. Невзирая на бесчисленные трудности, он вернулся с ободряющим известием о Тити, с чистой сестринской формой и бельем для меня[17].