Тянулись долгие дни, похожие друг на друга. Казалось, я уже не принадлежала внешнему миру. Я ничего не слышала, ко мне никто не приходил – я как будто умерла. Но, если дни мои протекали однообразно, ночи были полны ужаса. Когда наступала темнота и власти ослабляли свою неусыпную бдительность, солдаты превращались в зверей… Как страшно мне было, можно понять по тому, что я не смела засыпать! До тех пор я ни разу не сталкивалась с животной похотью… но невозможно было не понять смысла взглядов многих солдат. А я не питала никаких ложных иллюзий о «нравственности свободы». Ее скорее можно было назвать «свободой безнравственности»! Я думала о муже, который находился далеко, в Англии, о ребенке, который болел совсем рядом с моей тюрьмой, и о милой семье, ради которой я с радостью перенесла бы неслыханные страдания. Память раскрывала передо мной свои страницы, и я видела людей и сцены, которые пробуждали в моей душе и радостные, и горькие воспоминания. Я снова бродила под липами в Ревовке и слушала соловьев. Я видела забытую могилу, где шиповник ронял лепестки-слезы на la morte amoureuse, снова стояла в зимнем саду в ожидании встречи с императрицей. Иногда я играла с Тити и великими княжнами и слышала добрый голос императрицы. Бледное лицо и гипнотический взгляд Распутина навевал воспоминания о нашем паломничестве… Церковные колокольни и дома Тобольска возвышались на фоне вечернего неба, внизу текла темная, зловещая река…

Память проворачивала назад многочисленные страницы своей чудесной книги, и я видела вчерашнее Царское Село, больных детей, их хрупкую мать и императора, к которому судьба оказалась такой жестокой.

Я пробовала сохранить внутреннее спокойствие, но все было бесполезно… Я гадала, можно ли убежать отсюда, но моя комната находилась на четвертом этаже, а спуститься из окна я не смела. Вдруг в голову мне пришла одна мысль. Мне непременно нужно увидеться с Керенским. Эта мысль стала еще настоятельнее, когда я услышала, что скоро меня переведут в другую тюрьму.

– О вас справлялись, – сказал адъютант.

– Пожалуйста, передайте министру Керенскому, что я хочу его видеть.

Очевидно, моя просьба его удивила.

– Хм… постараюсь, но… – Судя по его жесту, надеяться на благоприятный исход дела не приходилось… Вернувшись, он сухо сказал: – Я доложил о вас, но Керенский спит; он только что поужинал.

– Пожалуйста, попросите его принять меня, когда он проснется.

– Да… – Снова многозначительный жест.

Я нетерпеливо ждала. Мне казалось, что беседа с Керенским окажется важной в моем тогдашнем отчаянном положении. Я расхаживала по комнате, и мое нервное возбуждение разбудило жалость в одном из солдат, который добродушно заметил:

– Бедная дамочка! Как волнуется!

Прошло три часа, показавшиеся мне веками… Наконец вернулся адъютант.

– Министр вас примет, – сказал он.

Я поспешно поправила свою мятую форму сестры милосердия; по обе стороны от меня встали два солдата с примкнутыми штыками. Адъютант повел нас по бесконечным лестницам и длинным коридорам. Наконец мы остановились у полуоткрытой двери. С порога я почувствовала нежный аромат роз. Неужели розы растут на ужасной тюремной почве? Тем не менее аромат я узнала, и вскоре стало ясно, откуда он исходил.

Меня ввели в просторную, хорошо обставленную приемную, которую при императоре занимал какой-то министр. На столе стояла громадная корзина с кроваво-красными розами. На другом столе стояла корзина с алыми гвоздиками; теплый воздух был насыщен смешанным ароматом роз и гвоздик. Значит, революционные министры вполне склонны потакать своим вкусам и требовать розы в марте, в то время как «сыны свободы» ропщут в снегу, требуя хлеба!

Дверь в дальнем конце комнаты была приоткрыта; вскоре она распахнулась, и в приемную вышел Керенский. Он покосился на меня, подошел к письменному столу, сел и указал мне на стул.

Керенский: «Итак, чего вы хотите? Вы хотели меня видеть?»

Я: «Я хочу спросить, за что меня арестовали. Я никогда не занималась политикой, это последнее, что меня интересует. Я не могу считать себя политической заключенной».

Керенский (взяв со стола бумажный свиток и рассматривая его): «Послушайте… Во-первых, вас обвиняют в том, что вы добровольно остались с их величествами, хотя не имели официального положения при дворе. Будете отрицать?»

Я: «Конечно, нет, я не желаю это отрицать. Я осталась с их величествами, так как не могла их бросить в такое время. Я люблю царскую семью как людей. Неужели, по-вашему, это преступление?»

Керенский: «Ладно… допустим… Что означает близкая дружба между вами и императрицей?»

Я: «Императрица удостоила меня своей дружбой. Она знает моего мужа, она была так добра к нам, что мы не можем не проявить к ней достаточно преданности».

Керенский (раздраженно): «Хватит об императрице. Чего вы хотите?»

Я: «Я прошу не свободы, а перевода меня под домашний арест. У меня тяжело болен ребенок. Я хочу быть с ним».

Керенский (с язвительной усмешкой): «Вы не думали о ребенке, когда бросили его одного в Петрограде, чтобы остаться с вашей любимой императрицей».

Я (сердито): «Мне лучше знать, почему я его оставила. Вы называете себя патриотом… Наверное, любовь к родине вы ставите выше семейных уз? Я люблю царскую семью, они для меня выше моих семейных уз.

Вы забрали меня от них… я не добровольно поехала с вами. Зачем лишать меня моего ребенка?»

Керенский (зловеще многозначительно): «Послушайте, мадам Ден, вы слишком много знаете! Вы постоянно находились с императрицей с начала революции. Если вы захотите, то прольете совершенно иной свет на определенные события, которые мы представили с другой точки зрения. Вы опасны!»

Долгое молчание.

Керенский: «Можете объяснить, почему все приказы императрицы проходили через вас? Вы не занимали никакого официального поста… это очень подозрительно!»

Я: «Мы были практически изолированы в личных покоях из боязни заражения. Кроме того, какие приказы могла отдавать императрица без того, чтобы они не становились известными вам?»

Керенский: «Слуги свидетели тому, что все приказы проходили через вас. Допросы откроют правду… Если будете откровенны… все будет хорошо. Если нет… это уже другое дело».

Я посмотрела на него. Керенский казался совершенно непреклонным, но я решила обратиться к нему с последней просьбой. Очевидно, он любит цветы; это доказывает, что к его чувствам можно воззвать… почему не к сердцу?

– Будь у вас ребенок, вы поняли бы, что я чувствую, – сказала я.

Керенский смерил меня уже знакомым оценивающим взглядом.

– Я не считаю вас хорошей матерью, – ответил он с холодной улыбкой, – но… сколько лет вашему сыну?

– Семь.

– Знаете, мадам, у меня тоже есть сын, и ему тоже семь лет. Я ничего не решаю, но сейчас я пойду в Совет, на котором будет присутствовать князь Львов. Решать предстоит ему.

Я посмотрела ему прямо в глаза. На сей раз он не уклонился от моего взгляда.

– Я совершенно уверена, что вы вольны делать все, что хотите, ни с кем не советуясь, – сказала я и сразу поняла, что ему польстила такая дань его тщеславию. У большинства мужчин тщеславие – самая мощная движущая сила. Заденьте мужское тщеславие – и его обладатель никогда вас не простит; потворствуйте ему – и он ваш друг на всю жизнь. Керенский не был исключением; я нашла его ахиллесову пяту.

– Вы совершенно правы. Конечно, я волен делать, что хочу. Возвращайтесь к себе – ответ я пришлю вам позже. – Он нажал на столе кнопку электрического звонка.

Вошел адъютант.

– Есть ли в комнате у мадам Ден кровать? – спросил Керенский. – Если нет, позаботьтесь, чтобы ее доставили.

– Мне не нужна кровать, – перебила его я. – Пожалуйста, отпустите меня к сыну!

– Я уже вам сказал, – ответил Керенский, – что сообщу вам мое решение позже. Но… если я отпущу вас домой, вы должны подписать обещание, что не будете предпринимать никаких действий против нас.

Адъютант подал знак солдатам, Керенский перестал обращать на меня внимание, и я поспешила выйти из теплой, пахнущей цветами приемной в ледяной коридор.

Черное отчаяние навалилось на меня, когда я вернулась в свою комнату. Керенский отвечал уклончиво, и все же я надеялась, что, назвав его всемогущим, произвела благоприятное впечатление. Поэтому я сидела в углу рядом с дверью и напрягала слух, надеясь услышать приближающиеся шаги.

Вскоре после полуночи появился дружественно настроенный адъютант и, театральным жестом взмахнув рукой, сказал:

– Министр позволяет вам пойти домой.

Мои чувства лучше представить, чем описать. Я вскочила, перекрестилась и нащупала любимый образок на шее под платьем. Неужели я в самом деле свободна? Я не могла в это поверить; может быть, не расслышала?

Адъютант велел мне надеть шляпку и плащ и следовать за ним, однако вначале он попросил меня подписать бумагу с обязательством не покидать Петроград и явиться на допрос по первому требованию. Подписав бумагу и взяв чемодан, я спустилась вниз.

Мой провожатый оставил меня в вестибюле. Очевидно, я перестала представлять для него интерес; он даже не попрощался со мной. Молча указал на дверь и скрылся. Я оглядывалась по сторонам, боясь шевельнуться. Разум еще не понимал, что я свободна и могу пойти куда и когда захочу! Я толкнула тяжелую дверь и очутилась в темноте, на морозе. Ни одного извозчика не было видно; от усталости я не могла двигаться и заставляла себя переставлять ноги усилием воли. Невозможно! Я то и дело поскальзывалась в подтаявшем снегу и грязи на дороге. Вдруг я заметила мужчину, смотревшего на меня с явным любопытством… Сердце у меня упало. Почему он так пристально смотрит на меня? Неужели сейчас меня снова арестуют?

Незнакомец подошел ко мне и вежливо спросил:

– Вы мадам Ден?

Я кивнула.

– Я вас сразу узнал. Я несколько раз бывал у вас дома. Раньше я служил лакеем у мадам Казариновой. Бедная, бедная мадам, кто бы мог подумать, что с вами случится такое! Позвольте вам помочь. Я знаю, где можно найти извозчика.

Вскоре он вернулся с извозчиком и помог мне забраться внутрь со всей вежливостью и почтительностью вышколенного слуги. Я много раз поблагодарила его… Он сказал извозчику, куда ехать, и мы тронулись с места.

Домой я вошла в час ночи. Я позвонила в звонок, и, спустя какое-то время, дверь открыла моя горничная… Увидев меня, она едва не упала в обморок… Я не могла говорить. Мысли мои были сосредоточены на Тити, и я сразу бросилась наверх, в его комнату. Она оказалась пуста! Что случилось? Неужели он умер… Я поспешила в комнату напротив – в мою спальню… Там горел свет. Кто-то лежал в постели… Слава Богу, я узнала любимые черные волосы моего сына – он был жив! Я упала рядом с ним на колени. Слегка вздрогнув и улыбнувшись, пролив бальзам на мое израненное сердце, Тити проснулся…

– Мама, мама… – Он привстал и обвил меня руками. Я покрыла его лицо поцелуями. – Откуда ты приехала?

– Из тюрьмы.

Мальчик заплакал. Я осознала бестактность своего ответа.

– Если тебя снова заберут, я пойду с тобой, – плача, проговорил он. – А где тетя Беби? Что с ней? И где папа? Говорят, его убили[30].

– Милый, милый, о папе я ничего не знаю.

Услышав голоса, в комнату вошел мой отец. Он испытал большое облегчение, узнав, что я жива, так как о моей судьбе и о судьбе Анны Вырубовой ходили самые разные слухи. Но я могла думать только о сыне; ему стало гораздо лучше, но в спальне царила настоящая стужа, и я спросила отца, почему не затопили камин. Он пожал плечами.

– Дорогая моя, – ответил он, – ответ прост: у нас нет дров! Слугам удалось украсть немного, чтобы протопить днем, но ночью c'est bien autre chose[31].

Я как можно быстрее разделась и легла в постель, прижала к себе Тити и расцеловала его. Я дрожала от смеси радости и страха! Никто нас не разлучит! Я ничего не знала о нашей последующей судьбе, но твердо решила сразу же, как только появится такая возможность, бежать в наше имение на юге России, а если царскую семью куда-то перевезут из Царского Села, пробираться к ним.

Странное то было возвращение. Весь дом пришел в беспорядок. Слуги оставались нам по-прежнему преданными, но раздобыть еду и топливо становилось все труднее. Утро следующего дня я провела, лежа на диване в своей гардеробной. Я была в самом деле больна; на мне сказалось долгое напряжение, и Природа отомстила сердечными приступами. Часы тянулись мирно и медленно, но в десять вечера зазвонил телефон, и горничная сказала, что со мной хочет поговорить командир Гвардейского экипажа.

Я испытала удивление и возмущение. Помня, как ужасно некоторые офицеры обращались с членами царской семьи, я не хотела продолжать знакомство. И все же подошла к телефону.

– Мадам Ден, – произнес хорошо знакомый голос, – вы в самом деле вернулись из дворца?

– Да. Я вернулась в Петроград несколько дней назад.

– Я слышал, что вы были арестованы. Как вы оказались дома?

– Керенский отпустил меня к Тити. Не могли бы вы, ради моего мужа, как один из его сослуживцев, приехать сюда и повидаться со мной?

– Это невозможно, – ответил мой собеседник. – Послушайте, вам нельзя оставаться там, где вы сейчас находитесь.

– Отлично, раз вы приказываете, я, наверное, должна подчиниться. Попробую подыскать другое место, как только отдохну.

– Уезжайте сейчас же!

– Мне некуда ехать, и мой сын болен.

– Поезжайте в какой-нибудь отель. Я не хочу отвечать за вашу безопасность. Ночью может произойти многое… Могут прийти матросы и убить вас.

Мой собеседник повесил трубку, а мне пришлось думать о новой угрозе. Но я уже решилась. Я не собиралась сразу же покидать дом. Если нам суждено умереть, мы умрем вместе. Я слишком устала, а мальчик слишком тяжело болен, чтобы бежать куда-то среди ночи.

Я позвонила племяннику мужа, который находился в казарме, и он обещал держать меня в курсе; к счастью, ночь прошла тихо. К дому никто не подходил.

Шли недели; казалось, Керенский совершенно забыл о моем существовании. Я вела тихую жизнь, но сердце мое разрывалось от тревоги за дорогих друзей. Я получила несколько писем от императрицы и постоянно писала ей и великим княжнам. Именно в связи с этой перепиской комендант Кобылинский вызвал меня в Царское Село.

Мне велели покинуть Петроград тайно, в форме сестры милосердия. Дело было в начале июля; деревья покрылись пышной листвой. Как все отличалось от мрачного мартовского вечера, когда земля была в снегу, а ветер жег мне лицо своим колючим дыханием! В парке, во всяком случае, все выглядело мирно, но при воспоминании о том, как мы проводили здесь лето, глаза мои наполнились слезами… Бог не допустит, чтобы невинные пострадали; справедливость проснется в душе заблудшей России, и все еще может обернуться к лучшему!

Подходя ко дворцу, я почувствовала странную перемену, как в самом дворце, так и в окружающем пространстве. Я остановилась, чтобы понять, в чем заключалась эта перемена. Вдруг я поняла. Царское стало мертвым местом. Окна были почти скрыты за нависшими ветвями нестриженых деревьев, между брусчаткой во внутреннем дворе проросла трава. Мне сразу же вспомнилась картина «Заброшенная усадьба». Дворец тоже выглядел заброшенным… Я немного походила под окнами, глядя наверх, но обитатели дворца не подавали признаков жизни. Мне хотелось подать голос, объявить о себе, но я не смела подвергать опасности ни их, ни себя. Даже тогда мне казалось, что я посвятила жизнь службе императрице… Кто знает, когда она может призвать меня к себе?

Кобылинский занимал апартаменты в большом здании напротив дворца, куда я и направилась. Там почти никого не было; мне сразу же показали, где сидит Кобылинский. Он был смуглым, коренастым, нервным человеком в военной форме; так как императрица писала, что он неплохо к ним относился, естественно, мне хотелось произвести на него хорошее впечатление. Мне важно передать нашу беседу, в которой я хочу опровергнуть некоторые утверждения Кобылинского, опубликованные недавно. Так, он сомневается в личности автора определенных писем, приходивших в Царское Село, и приписывает их другому человеку. На самом же деле упомянутые им письма писала я, а путаница с подписью возникла из-за того, что я использовала вымышленное имя, составленное из имен Тити и моего. Вопреки утверждениям Кобылинского, никакой «таинственной личности» нет и никогда не было.

– Вы мадам Ден? – спросил Кобылинский, с любопытством разглядывая меня.

– Да, господин комендант!

– Это ваши письма? – продолжал он, вручая мне связку писем.

– Скорее всего. Все они написаны моим почерком, – ответила я.

– Тогда почему вы не подписываете их полным именем? – раздраженно спросил он.

– Потому что я никогда так не делаю. «Тили» – вымышленное имя, сочетание имен «Тити» и «Лили».

– Я вам не верю, – заявил он. – Это имя другой дамы.

– Почему вы не наведете справки, раз сомневаетесь в моем слове? – возразила я. – Вы без труда убедитесь в том, что я говорю правду.

– Ладно, ладно, – буркнул Кобылинский. – Допустим, я вам поверю. Но послушайте, вы должны кое-что мне обещать. Уничтожьте все письма, которые послала вам императрица. Если вы откажетесь, я не позволю вам больше писать ей или получать письма от нее… Вряд ли, – добавил он, – такая преданная подруга, как вы, сегодня приехала без писем для семьи?

Я согласилась: да, так и есть. Кобылинский с улыбкой забрал у меня письма и дал понять, что разговор окончен.

После того Кобылинский не раз передавал письма к императрице и от нее, но меня всегда преследовал страх, что драгоценные письма украдут или уничтожат. Судьба мне благоволила, и вскоре у меня появилась возможность переправить письма и некоторые личные бумаги в Англию в безопасном сопровождении генерала Пула. В конце концов мои бумаги очутились в банковском сейфе, принадлежащем князю Георгию Ширинскому-Шихматову.

Императрица и великие княжны регулярно писали мне после того, как покинули Царское; более того, наша переписка продолжалась вплоть до нескольких последних недель перед их отъездом в Екатеринбург. Они передавали письма верным людям, которые тайно выносили их из места заточения. Однако не следует ожидать каких-то поразительных разоблачений политической важности. Переданные письма стали листочками, упавшими с дерева Дружбы; они летели по охваченной страстями стране и, как в песне, «обрели дом» в сердце друга. Думаю, они представляют некоторый интерес лишь для тех, кто занимается психологией или хочет узнать, что происходит «за сценой» в монарших семьях. Письма эти свидетельствуют гораздо громче моих жалких слов. Ни в одном из них не содержится сожалений о былой имперской роскоши. Их автор, которая мечтала оказаться в Крыму в то время года, когда акации напоминают «душистые облака», не вспоминает великолепия Зимнего дворца или удобной «английской» жизни в Царском Селе. Может быть, слова автора, который «и по смерти говорит еще»[32], помогут изгнать ложь и слухи, запятнавшие имя столь безжалостно осужденной императрицы.

Мы с императрицей больше ни разу не увиделись после того мартовского вечера, когда она распрощалась со мной. Я по-прежнему не могу смириться с мыслью о екатеринбургской трагедии, несмотря на почти исчерпывающие доказательства. Время от времени до нас доходили слухи о том, что царская семья находится в безопасности, но вскоре становилось известно, что все они погибли. Правда ведома одному Богу, и все же я позволяю себе надеяться.

После разговора с Кобылинским я вернулась в Петроград, где провела несколько недель без особых происшествий. Бедная Анна была права, сказав, что и после революции дела не лучше, чем были до нее! Выживание стало трудной задачей; не хватало еды, и мы, как другие, узнали, что такое голод. Невозможно было добыть питательную еду для Тити; поэтому, приложив огромные усилия, я добилась разрешения вывезти его на юг России.

Разрешение нам дали совершенно неожиданно. Через две недели правительство Керенского пало, и на какое-то время обо мне просто забыли!

Мы жили в Белецковке очень тихо, и я всегда думала о том, как лучше бежать, чтобы воссоединиться с любимыми друзьями. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Волна большевизма докатилась до юга России, и наша безопасность подверглась угрозе до такой степени, что я вынуждена была бежать с Тити в Одессу. Поскольку наши мытарства нисколько не связаны с темой этой книги, я воздержусь от их описания. Достаточно сказать, что нам удалось добраться до Одессы, а оттуда, под покровительством французов, отплыть в Константинополь.

Из Константинополя мы проследовали в Гибралтар, а из Гибралтара в Англию, где я после трехлетней разлуки воссоединилась с мужем.