Цесаревич почти совсем выздоровел; он бегал по всему дворцу, как обычно. Не думаю, что он замечал особые перемены. Революция оставалась для него пустым словом; он лишь скучал по своим друзьям, в том числе по солдатам. Он по-прежнему оставался счастливым беспечным ребенком.

Царская семья не предчувствовала грядущей катастрофы, хотя все испытывали несказанные нравственные страдания. Их волновала судьба России.

– Можете ли вы представить, что значит для императора быть отрезанным от активной жизни? – спрашивала императрица.

Вскоре после телефонного звонка из подвала Коцебу отправился в Петроград. Я с нетерпением ждала его возвращения, так как он обещал навестить Тити и привезти мне последние известия из дома. Шли дни… Я почувствовала неладное и справилась о нем, но мне сказали, что больше его в Царском не увидят! Я усмотрела в таком ответе дурной знак грядущих бед, поэтому сразу же пошла к императору и передала то, что услышала. Император и императрица наблюдали за фрейлинами, которые гуляли в парке в сопровождении часовых; императрица заметила мое волнение.

– Лили, что случилось? – спросила она.

– Ваше величество… Говорят, что Коцебу заменят.

– Что ж… тут ничего не поделаешь. – Император пожал плечами и поспешил сменить тему… возможно, чтобы успокоить наши страхи или, вероятнее всего, чтобы показать, что выходки революционеров на него не действуют.

Дни тянулись без конца, похожие один на другой; мы выносили их то с хладнокровием отчаяния, то с благодарностью за отсутствие новостей. Однажды мы стали свидетелями ужасного зрелища. Услышав звуки военных маршей и топот многочисленных ног, подошли к окнам и увидели, что по заснеженному парку движется похоронная процессия. Но то были не обычные похороны. В тот день земле предали нескольких солдат, убитых в Царском Селе в первый день революции. Новые «хозяева» устроили так называемые «красные похороны» – гробы были обтянуты кумачом, плакальщики одеты в алое, и всюду развевались красные флаги. Издали процессия напоминала реку крови, которая медленно текла по парку. Все было красным и белым; должно быть, людям суеверным нетрудно усмотреть в таком зрелище предвестника невинной крови, которой так скоро суждено было пролиться… Белый снег символизировал души молодых и красивых людей, которые сейчас находятся в руках Бога справедливости, Который непременно отплатит!

Впечатление от тех похорон врезалось нам в души; казалось, кровь повсюду, а во мраке затаился ужас. Убитых солдат похоронили в парке, у самого дворца, – еще одна утонченная пытка для тех, чье воображение и без того было перевозбуждено. Наши нервы были на пределе, хотя мы и старались не давать воли эмоциям. Но трудно было сохранять спокойствие, когда наглые офицеры обращались с нами самым постыдным образом или солдаты осыпали императрицу грязными оскорблениями. Впрочем, один из них оказался рыцарем без страха и упрека. У него была английская фамилия, а его отец служил учителем в рижской школе. Тот человек в самом деле был необыкновенным. Он не только держался вежливо, но и неизменно старался показать нам, что он не разделяет революционные взгляды своих товарищей. Солдаты из двух полков, охранявших дворец, занимались мелким воровством; пропадали даже ложки. Наверное, они считали, что взяли их «на память»!

Больше нам не приходилось жаловаться на скуку. Даже тогда события, пока неведомо для нас, развивались быстро, а в моем случае просто стремительно.

Великая княжна Мария по-прежнему тяжело болела, и Анна, знавшая это, решила ее проведать. Императрица была против; Анна сама еще больна, сказала она, и для ее здоровья и безопасности лучше жить как можно тише и не привлекать ненужного внимания к ее присутствию во дворце. Императрица была настроена так решительно, что приказала отвезти ее к Анне в инвалидном кресле. Однако вернулась она оттуда испуганной и более исполненной дурных предчувствий, чем прежде.

Я провела утро с императрицей, а обедала с Анной, все еще надеясь отговорить ее от желания навестить Марию. После обеда мы обсуждали важный вопрос: исчезновение Коцебу. Вдруг мы вздрогнули, услышав шум в коридоре… Анна тут же позвонила в колокольчик. На него отозвался слуга.

– Кто там? – спросила Анна.

– Не знаю, – ответил слуга, очевидно взволнованный. – Здесь солдаты.

В тот миг вошел скороход[25] и вручил мне крошечную сложенную в несколько раз записку. Я вскрыла ее, узнала почерк императрицы и прочла написанные карандашом слова: «Kerensky passe par toutes nos chambres, pas avoir peur – Dieu est la. Vons embrasse toutes les deux»[26].

В коридоре послышались тяжелые шаги. Едва я успела спрятать драгоценную записку за корсаж, как дверь распахнулась, и вошел человек, за которым следовали еще двое. Я сразу же встала и посмотрела на нашего гостя – то был сам Керенский!

Передо мной стоял тщедушный мужчина с бледным лицом, тонкими губами, бегающими глазами под нависшими веками и невыразительным носом. Керенский производил впечатление неухоженности. Он был невысокого роста и странно тянул шею; на нем была синяя ремесленная тужурка.

Керенский не спеша оглядел нас.

– Вы Анна Вырубова? – спросил он, обращаясь к Анне.

– Да, – испуганно ответила Анна.

– Немедленно одевайтесь и будьте готовы следовать за мной.

Анна не ответила.

– Почему вы в постели, черт побери? – воскликнул он, глядя на полураздетую Анну.

– Потому что я больна, – захныкала Анна, которая больше, чем когда-либо, казалась совсем ребенком.

– Что ж, – Керенский повернулся к офицеру, – может, ее лучше пока не трогать. Я поговорю с врачами. А пока изолируйте мадам Вырубову. Поставьте у двери часовых – ей ни с кем нельзя поддерживать отношений. Никто не должен входить в эту спальню или выходить из нее без моего приказа.

Он вышел; офицеры последовали за ним. Мы с Анной переглянулись; от отвращения мы обе лишились дара речи. Мои первые связные мысли были об императрице. Я не хотела, чтобы меня с ней разлучили.

– Я непременно должна увидеть их величества, – взволнованно воскликнула я.

– Да, Лили, пожалуйста! Ради Бога, идите к ним, – всхлипнула Анна.

Я очень тихо приоткрыла дверь спальни; часовые еще не пришли. Заметив, что Керенский заходит в комнату, где находились врачи, я, исполнившись какой-то отчаянной смелости, побежала по коридорам и, запыхавшись, поднялась в апартаменты великих княжон. Императрицу я застала у Ольги. Я в нескольких словах рассказала ей о случившемся.

Вскоре шаги в коридоре предупредили нас о приближении Керенского.

– Лили… бегите! Спрячьтесь в комнате Марии… там темно, – прошептала императрица.

Едва я успела присесть за ширмой в комнате Марии, как вошел Керенский. Не обращая внимания на больную девушку, он отправился искать императрицу, которая вместе с императором перешла в классную комнату. В мое укрытие доносились его крики. Через несколько секунд вошла императрица; она заметно дрожала… Великие княжны Ольга и Татьяна (они выздоравливали) бросились к ней.

– Мама, мама, в чем дело?

– Керенский потребовал, чтобы я оставила его наедине с императором, – ответила императрица. – Скорее всего, меня арестуют.

Обе девушки прильнули к матери, а потом медленно вернулись в комнату Марии. Выйдя из своего укрытия, я отправилась в классную комнату, где намеревалась оставаться до тех пор, пока не увижу императора.

После ожидания, показавшегося мне бесконечным, вышел император – один.

– Государь! – воскликнула я. – Умоляю, скажите, ее величеству грозит опасность?

Император заметно нервничал.

– Нет, нет, Лили, и, если бы Керенский сказал хоть слово против ее величества, вы услышали бы, как я ударил кулаком по столу… вот так… – И он ударил по письменному столу кулаком. – Но говорят, что арестовали Анну. Несчастная, что с ней теперь будет?

При звуках его голоса из спальни Марии вышла императрица. Император рассказал ей, что Керенский арестовал Анну, так как ее подозревают в соучастии в политических заговорах. «Если все подтвердится, последствия будут ужасными, – заявил Керенский. – Но, полагаю, скоро все раскроется».

Затем они оба стали вспоминать подробности разговора с Керенским.

– Его первыми словами, – сказала императрица, – были: «Я Керенский. Возможно, вы слышали мою фамилию». Мы не ответили. «Но вы наверняка слышали обо мне?» – не сдавался он. Мы по-прежнему не отвечали. «Что ж, – сказал Керенский, не знаю, почему мы стоим. Давайте сядем – так гораздо удобнее». Он сел сам, не дожидаясь приглашения, – продолжала императрица. – Император и я не сразу последовали его примеру. Заметив, что я по-прежнему не склонна говорить, Керенский потребовал, чтобы его оставили наедине с императором.

Вскоре, к нашему большому облегчению, нам сообщили, что Керенский покинул дворец и поехал в местную управу. Затем императрице представили нового коменданта, полковника Коровиченко. Императрица попросила, чтобы он позволил ей попрощаться с Анной. Коровиченко согласился, и императрица без сопровождения отправилась в комнату Анны. Вернувшись, она долго молчала, остро переживала расставание, так как обе они понимали: скорее всего, их разлучают навсегда!

Император, великие княжны и я расположились в «комнате Орчи»[27], окна которой выходили на вход в апартаменты Анны. Я сидела у окна рядом с императрицей… Вдруг она взяла меня за руку и сдавленным от волнения голосом произнесла:

– По крайней мере, вам Бог позволит остаться, и…

Она не договорила. Кто-то постучал в дверь; пришел граф Бенкендорф, который поспешил сказать императрице, что он еще надеется на лучший исход для Анны.

Передышка оказалась лишь временной. Немного позже мы услышали во дворе шум мотора. Посмотрев вниз, я увидела, что к императорскому подъезду дворца подъехали два автомобиля. Снова стук в дверь! На сей раз слуга объявил:

– Новый комендант хочет поговорить с мадам Ден.

Я вышла; в конце коридора меня ждал Коровиченко, светловолосый, непримечательный человек с тяжелой челюстью.

– Мадам Ден? – отрывисто спросил он.

– Да… я мадам Ден.

– Собирайтесь. Много вещей брать не нужно; вы поедете с Керенским в Петроград.

Я едва не потеряла сознание; не помню, как прибежала в «комнату Орчи». В нескольких словах я поспешно сообщила императрице о приказе Коровиченко… Я не могла смотреть ни на одного из них. Я старалась сохранять спокойствие, но, услышав, как рыдает Татьяна, не выдержала и расплакалась в объятиях императрицы.

– Eh bien, – сказала она, – il n'y rien a faire[28].

– Мадам Ден, вы готовы? – крикнули снаружи.

Императрица позвала Заноти (одну из своих горничных) и велела ей уложить для меня в чемодан какие-то вещи. Она не говорила со мной, а я с ней… мы обе были слишком взволнованы. Все происходило как в страшном сне. Наконец мне удалось войти в комнату Анастасии. Она лежала в постели. Я много раз поцеловала ее и обещала, что никогда их не покину. Бедная Мария спала в затемненной комнате… Я поцеловала ее раскрасневшуюся щеку, перекрестила ее и тихо вышла. Времени на то, чтобы попрощаться с цесаревичем, у меня не осталось.

Заноти уложила мой чемодан, и императрица послала ее за образком, который она, благословив меня, надела мне на шею. В последнюю минуту прибежала Татьяна с маленьким кожаным футляром, в котором находились портреты императора и императрицы, стоявшие прежде на ее особом столике с того времени, когда она была совсем крошкой.

– Лили… – воскликнула она, – если Керенский в самом деле увезет вас отсюда, по крайней мере, с вами останутся папа и мама; они вас утешат.

Еще один окрик подсказал, что пора прощаться. Я надела шляпу, и мы вышли из «комнаты Орчи»; император и императрица шли по обе стороны от меня, а великие княжны Ольга и Татьяна следовали за нами. В «счастливые» дни я и помыслить не могла, что придется идти по этому коридору с разбитым сердцем и в таких страшных условиях. В течение десяти лет я не получала от царской семьи ничего, кроме любви; я видела, как росли царские дети, я была их товарищем по играм и их другом; и вот приходилось оставить их во враждебном и угрожающем окружении.

Россия уже лишила их царского положения, всех владений и свободы; неужели нужно было лишать их еще и друзей?!

Мы медленно приблизились к верхней площадке большой лестницы… настал миг прощания… Я заставляла себя держаться. Все молчали; слышались лишь сдавленные рыдания Татьяны. Ольга и императрица были довольно спокойны, а Татьяна, которую большинство современных историков называют гордой и сдержанной, не скрывала своего горя.

На лестнице ждали два солдата… маленькая группка из членов царской семьи остановилась, все окружили меня… и притворная сдержанность исчезла. Мы обнялись, но наши слезы не растопили каменные сердца – они были тверже мраморной лестницы, на которой мы стояли.

– Мадам… пойдемте! – сказал один солдат, хватая меня за руку.

Я повернулась к императрице. Ужасным усилием воли она заставила себя ободряюще улыбнуться; затем голосом, дрожащим от любви и глубокой веры, произнесла:

– Лили, страдание очищает нас для Небес. Нынешнее прощание мало что значит – мы встретимся в другом мире.

Солдаты потащили меня вниз по лестнице, но на полпути я остановилась и обернулась. Царская семья стояла там, где я их оставила; мои охранники грубо дернули меня, чтобы я поторопилась. Больше я не видела мою любимую императрицу.

Мы вышли из второго подъезда. У дверей стояли какие-то офицеры и солдаты; они смеялись и переговаривались. Снаружи ждали два автомобиля. В тот день был сильный мороз; завывал ветер, швыряя мне в лицо пригоршни колючего снега. Я села в открытый автомобиль и стала ждать Анну. Наконец она вышла; выглядела ужасно, глаза у нее распухли от слез. Напротив нас сели два офицера, а третий занял место рядом с шофером. Тогда мы в последний раз увидели Царскосельский дворец, в котором я оставила свое сердце.

Мы быстро подъехали к станции, где автомобили остановились. Я вошла в здание, стараясь держать спину прямо… Пусть враги не думают, будто мне страшно. Вслед мне неслись грубые выкрики и глумливый смех.

– Смотрите, какая надменная, – сказал кто-то, но я сделала вид, что не слышу.

Подали императорский поезд, и в голове моей промелькнула мысль: революционеры – самые непоследовательные люди, ведь Керенский и компания не постеснялись завладеть предметами роскоши, по праву принадлежавшими царской семье! Мы с Анной прошли в салон и уселись – я говорю «мы уселись», но на самом деле Анна в полуобморочном состоянии легла на сиденье. В окно можно было рассмотреть дворец; я не отводила взгляда, пока поезд не отъехал от станции. Еще долго мои воспаленные глаза искали знакомое здание, в котором остались те, кто были мне так дороги.

Вдруг я поняла, что кто-то кричит и стучит по полу палкой. Отвернувшись от окна, я наткнулась на злобный взгляд Керенского.

– Послушайте… почему вы не отвечаете, когда я к вам обращаюсь? – рявкнул он.

Я встала и молча посмотрела на него. Никто еще не обращался ко мне таким образом! Я высокая женщина; возможно, мой рост (я нависала над ним) и нескрываемое презрение заставили его отступить. Во всяком случае, он продолжал уже другим тоном:

– Хотел сказать вам, что вас везут в тюрьму при Дворце правосудия, оттуда вас переведут в другое место, – он многозначительно улыбнулся, – где будет проходить ваше заключение.

Я по-прежнему смотрела сквозь него, и вскоре он удалился в свое купе. Через десять минут мы были в Петрограде!

Адъютанты вывели Анну первой; я последовала за ней. Проходя по вагону, мы увидели салон, где в императорских мягких креслах уютно развалились Керенский и еще какой-то человек! Увидев меня, Керенский выпрямился и оглядел меня с головы до ног с каким-то злорадным любопытством. Я ответила на его оценивающий взгляд презрительным… В следующий миг нас с Анной подсадили в закрытую карету (еще один пережиток империализма), и под охраной адъютантов – совсем мальчиков – повезли прочь. Судя по всему, адъютанты живо интересовались нами обеими.

При виде той перемены, какую революция произвела в Петрограде, я пришла в ужас. Всегдашний достойный облик города исчез. Город напоминал человека, который приходит в себя после тяжелой попойки. Всюду красные флаги; беспокойные толпы стоят в длинных очередях у булочных. Последнее зрелище вывело Анну из летаргии. По-детски радуясь, она заметила:

– Видите, Лили, после революции не лучше, чем было до.

Я многозначительно покосилась на адъютантов, заставив ее замолчать. Однако мы обе невольно позлорадствовали, когда наша карета завязла сначала в одном, а затем в другом грязном сугробе, которые завалили неубранные улицы; дворников нигде не было видно. Не увидели мы и полицейских; закон и порядок перестали существовать, зато по углам болтались группы подозрительного вида бездельников.

Карета остановилась у Дворца правосудия. Нас повели на четвертый этаж по коридорам, которые показались мне бесконечными. Завели в комнату, где ничего не было, кроме двух кресел, табурета и стола, на котором стоял графин с холодной водой. Адъютант посоветовал нам просить у часовых все, что нам нужно; они уже собирались уйти, когда я обратилась к одному из них:

– Вы не передадите моим слугам, что я здесь?

– Нет, нельзя, – ответил он, – но в тюрьме, куда вас отвезут, раз в неделю позволяются свидания с друзьями.

После того как молодой человек ушел, Анна сразу же расплакалась. Я пыталась ее утешить, но так устала, что силы мне изменили. Храбриться более не для кого!

В комнате было очень холодно, и мы жались друг к другу, гадая, что нас ждет. Вдруг в коридоре прогремели выстрелы… неужели это предвестники смерти? За стрельбой последовал грубый хохот, и в нашу комнату вбежал солдат.

– Ах-ха-ха! – загоготал он. – Что, испугались? Думали, вас убьют?[29]

Сидя в унылой комнате и предаваясь размышлениям, я вдруг вспомнила, что Анна обыкновенно носила при себе письма и фотографии… Сердце у меня упало. Что, если какие-то письма и фотографии и сейчас с ней?

– Анна, – я старалась не выдавать волнения, – вы захватили с собой какие-нибудь документы?

– Да, Лили, и много, – ответила Анна. – При мне несколько писем императрицы, письма от Григория и две его фотографии.

Заметив выражение моего лица, Анна захныкала:

– Лили, почему вы так мрачно на меня смотрите? Неужели с нами будут плохо обращаться? Что же нам делать?

– Сейчас же отдайте мне все письма и фотографии, которые у вас есть!

– Но зачем, Лили? – возразила она.

– Затем, что сохранять все, что связано с ее величеством или Распутиным, опасно. Самым невинным выражениям придадут худший смысл… не хотите же вы навредить государыне!

Анна сразу же передала мне письма, но далее возникла трудность: как их уничтожить? Сжечь их было невозможно, так как в комнате не было печки; поэтому я решила разорвать их на мельчайшие клочки и выбросить в туалет, которым нам позволили пользоваться. Таким образом я уничтожила то, что могли счесть «компрометирующими» документами!

После ожидания, которое показалось нам бесконечным, в коридоре послышались шаги, дверь распахнулась, и вошел Керенский. Он нарочно повернулся к Анне спиной, а меня смерил тем же оценивающим и враждебным взглядом. Мы молча смотрели друг на друга… Наконец он пожал плечами и сказал офицеру:

– Здесь ужасно холодно. Немедленно распорядитесь, чтобы принесли печку.

Он оставил нас, не сказав более ни слова, и мы слышали, как он с кем-то говорит вдали. Затем сменили часовых, и солдат, который охранял нашу комнату, обратился ко мне:

– До чего же мне вас жалко, барышня… и вид у вас печальный. Что вы такое натворили?

– Ничего.

– Ужас… по какому такому правилу вас арестовали, такую молодую?

– Наверное, нас арестовали по новым правилам.

– По новым правилам! – Солдат расхохотался. – Еще бы… В них нет никакого толку. Как мы теперь без царя-то? Не воображайте, будто мы этого хотели. Или вы думаете, что мы добровольно примкнули к ним? Нас силой заставили… мы были безоружными и сопротивляться не могли.

Добряк был родом с юга России, и, когда я сказала ему, кто я и где находились мои имения, он был готов ради меня на что угодно.

– Завтра я снова на дежурстве, – сказал он. – Напишите письмо, а уж я позабочусь о том, чтобы передать его.

Наступила ночь; мы ослабели от голода и усталости. Нам принесли немного супа, но мы не могли его проглотить. Каждые несколько минут дверь распахивалась; в комнату вваливались солдаты и издевались над нами.

– Смотрите-ка, у нас тут две красотки, – насмешливо говорили они.

Смех был лучше их грубых шуток… слыша их, я краснела от стыда и дрожала, боясь, что их грубость может вылиться во что-то неописуемое. Нам нужно было помыться, но о мытье не могло быть и речи; более того, у нас не было ни кувшина, ни умывальника. Единственная доступная вода находилась в графине. Я открыла чемодан; Заноти положила к моим вещам немного ваты и бинта, поэтому я быстро приготовила нечто вроде ватного тампона и, плеснув на него воды из графина, кое-как умылась и вытерлась сухим куском ваты. В час ночи к нам вошли два адъютанта с солдатами. Один из адъютантов обратился к Анне:

– Мадам, нам приказано вас увести.

Анна схватила меня за руку.

– Ах, Лили, Лили! – взмолилась она, – не позволяйте им меня забрать… Разве вам нельзя со мной? Я не поеду в другую тюрьму без вас!

– Вы позволите мне сопровождать мадам Вырубову? – спросила я.

– У нас приказ увести только мадам Вырубову, – ответил адъютант, и в тот миг вошел офицер.

– Что за шум? – спросил он. Адъютант объяснил. – Что… неужели здесь сама Вырубова? – вскричал офицер. – Так-так… мне всегда хотелось взглянуть на нее… Которая из них?

Адъютант указал на Анну; та переводила испуганный взгляд с одного на другого.

– Вставайте! – велел офицер.

Анна кротко повиновалась; когда она с трудом встала, все увидели ее костыль.

– Но… что с вами? – спросил явно ошарашенный офицер.

– Я калека, – с трудом ответила Анна.

– Господи помилуй! – вскричал офицер.

Он долго молчал и разглядывал Анну – примерно так, как натуралист рассматривает доисторического зверя. Он никак не мог соединить настоящую Анну с вымышленной. Как и многие, не только в России, но и во всем мире, он представлял себе Анну Вырубову совершенно другой, какой-то авантюристкой из мелодрамы, страстной интриганкой, строящей коварные планы, властной наперсницей слабой императрицы!

Что же он увидел на самом деле?

Якобы сообщница Распутина оказалась дрожащим созданием с детским личиком и тонким детским голоском. Офицер не верил своим глазам.

– Давно ли вы… инвалид? – запинаясь, проговорил он.

– После аварии на железной дороге я всегда хожу с костылем, – вздохнула Анна. – Я ведь не виновата, что попала в аварию, да?

– Ну и дела! – пробормотал офицер, по-прежнему не сводя с нее взгляда. – Что ж, пошли!

Но Анна бросилась мне на шею и отказывалась уходить. Ее рыдания были душераздирающими. Солдаты, надо отдать им должное, очень мягко обращались с этой бабочкой, попавшей под колеса истории. Чуть поодаль стояли журналисты – среди них были как мужчины, так и женщины, и все имели одинаково растрепанный вид; они делали заметки и смотрели на сгорбленную фигуру Анны Вырубовой с презрением и жалостью.