Утром в четверг, 9 марта, императрица вошла в спальню к великим княжнам; она очень волновалась, так как ей сообщили, что император прибудет во дворец между 11 и 12 часами. Я вместе с ней пошла навестить цесаревича; мы сидели у его постели и беседовали с ним. Мальчик был очень взволнован и все время смотрел на часы и отсчитывал секунды, которые оставались до приезда отца.

Вскоре мы услышали шум автомобильного мотора, и вошел Волков. Верный слуга отказывался признавать, что император отрекся от престола, и потому торжественно провозгласил:

– Его величество государь император!

Императрица вскочила с кресла и выбежала из комнаты. Я тоже встала. Встреча воссоединившейся семьи, конечно, не должна проходить на глазах у постороннего человека! Но цесаревич схватил меня за руку.

– Нет, нет, Лили, не уходите! – Он так упрашивал, что я посидела с ним еще пять минут.

Наконец мне удалось выйти и укрыться в комнате Анны, где я и оставалась до окончания обеда, когда их величества вызвали меня к себе.

Следуя распоряжениям, я поднялась к великим княжнам; императрицы там не было. Вдруг я услышала шаги. Я поняла, кому они принадлежали, но то больше не были шаги уверенного в себе и счастливого человека. Сразу было понятно, что приближавшийся ко мне человек очень, очень устал.

Я дрожала с головы до ног и долго не смела поднять глаз. Когда же все-таки осмелилась, то встретилась с трагическим, усталым взглядом императора.

Он подошел ко мне и, взяв мои руки в свои, очень просто сказал:

– Лили, спасибо за все, что вы сделали для нас… А я? Что я для вас сделал? Абсолютно ничего! Более того, мне даже не удалось удержать рядом с вами Дена!

– Ваше величество, – ответила я, не в силах сдержать слезы, – это я должна благодарить вас за оказанную честь; мне позволили оставаться с вами.

Когда мы вышли в Красную комнату и свет упал на лицо императора, я вздрогнула. В полутемной спальне я не видела его отчетливо, но при свете поняла, как сильно он изменился. Император был смертельно бледен, на лице проступили глубокие морщины, волосы на висках поседели, вокруг глаз залегли темные круги. Император выглядел как старик; заметив потрясение на моем лице, он грустно улыбнулся и собирался что-то сказать, когда к нам вышла императрица; рядом с ней он попытался изобразить беззаботного мужа и отца, каким был в счастливые годы; он сидел с нами и говорил о мелочах, но я понимала, что ему не по себе. Наконец он понял, что больше не выдерживает.

– Пойду-ка пройдусь – ходьба всегда идет мне на пользу, – сказал он.

Мы проводили его до комнаты Анны, где император нас оставил и спустился вниз. Мы же с императрицей подошли к окну, выходившему в парк. Анна очень разволновалась; она безостановочно говорила и плакала, но мы смотрели только на императора, который к тому времени уже вышел из дворца. Он быстро зашагал к Большой аллее, но вдруг словно из ниоткуда появился часовой и, видимо, запретил императору идти дальше. Император нервно дернул рукой, но послушно развернулся и зашагал в другую сторону. Вскоре все повторилось – из кустов вышел другой часовой, перегородил дорогу и сообщил императору, что, поскольку тот сейчас фактически арестован, может гулять только во внутреннем дворе. Император повернул за угол… он шел, волоча ноги и опустив голову. Судя по всему, он пришел в полное уныние; казалось, дух его совершенно сломлен. Не думаю, что до той минуты мы сознавали всю сокрушительную силу революции и ее значение для нас. Однако нам обо всем напомнили весьма ярко, когда мы увидели походку государя всея России, императора, чьи владения простирались на миллионы миль. Теперь его пространство ограничивалось несколькими шагами в собственном парке.

Императрица молчала, но невольно крепко сжала мою руку; для нее то было мучительное переживание. Не сразу она заговорила:

– Лили, давайте вернемся к детям; во всяком случае, там мы можем быть вместе.

Великие княжны обрадовались, узнав о том, что их «папа» вернулся; думаю, сознание того, что он жив, подействовало на них как тонизирующее средство. Бедная Мария, которая так мечтала первой приветствовать императора, лежала в бреду; сознание возвращалось к ней лишь ненадолго. Когда я вошла в ее комнату, она меня узнала.

– Ну, Лили, где вы были? – воскликнула она. – А я все жду и жду вас. Папа ведь правда приехал? – В следующий миг она снова уплыла в фантастический и ужасный мир лихорадки. – Толпы людей… ужасных людей… они идут убить мама! Зачем они это делают?

Бедное дитя, увы, с тех пор многие задаются тем же вопросом.

В тот день император и императрица вместе поужинали и провели вечер. Императрица после рассказывала мне, что, оставшись наедине с ней в Лиловом будуаре, император утратил выдержку и горько разрыдался. Ей было чрезвычайно трудно его утешать. Она уверяла его, что в ее глазах муж и отец обладают большей ценностью, чем император, чей трон она когда-то разделяла.

Не могу сказать, что революционеры обращались с нами как-то особенно грубо, но некоторые их приемы были предосудительны. Например, после того, как у Марии появились осложнения, понадобилось узнать мнение еще одного врача. Вначале нам отказали в этой просьбе, но потом власти согласились – при условии, что при медицинском осмотре будут присутствовать офицер и два солдата! Полковник Коцебу, первый революционный комендант, в прошлом был офицером Уланского полка, и, поскольку он доводился мне дальним родственником, я не поверила глазам, когда увидела его в таком официальном качестве. Я попросила его прийти в комнату к Анне и поговорить со мной, так как считала, что он, во имя родства, обязан объяснить причины своего поведения.

– Понятия не имею, почему меня назначили на этот пост, – сказал Коцебу. – Лили, все, что я могу сказать, – меня разбудили среди ночи и велели явиться в Царское Село. Пожалуйста, передайте их величествам, что я готов для них на все. Это в самом деле счастливейший миг в моей жизни, ведь он позволяет мне быть им полезным.

Когда на следующее утро, 10 марта, императрица послала за мной, я застала ее на диване в будуаре. С ней был император; она жестом велела мне подойти и сесть рядом, и император поговорил с нами[20]. Вначале он описал сцену, которая произвела на него самое сильное впечатление.

– Проснувшись, – сказал он, – я надел халат и посмотрел в окно, которое выходит во внутренний двор[21]. Я заметил, что часовой, который обычно стоял там, сидит на ступеньках; винтовка выпала у него из рук – он спал! Я позвал камердинера и показал ему необычное зрелище. Я не мог не рассмеяться; все было так нелепо! Услышав мой смех, солдат проснулся, но не пошевелился. Он мрачно посмотрел на нас, и мы отошли от окна. Но какое бесспорное доказательство общей деморализации! В самом деле, для России наверняка настали последние дни, так как без закона, послушания и уважения не может существовать ни одна империя.

Затем императрица стала расспрашивать императора о том, что происходило в Ставке.

– Некоторые происшествия были особенно мучительными, – ответил император. – Мы с матушкой проехали по городу, обильно украшенному красными флагами и лозунгами. Моей бедной матушке невыносимо было смотреть на эти флаги… но на меня они не подействовали; они казались такими глупыми и бесполезными! Поведение толпы вступало в любопытный контраст с нарочитыми проявлениями революционной власти, так как при виде нашего автомобиля народ, как раньше, опускался на колени…

Невыносимо тяжело было прощаться с Воейковым, Ниловым и Фредериксом. Они не хотели меня покидать. В конце концов мне пришлось настоять на этом. Революционеры обещали, что не причинят им вреда…[22] Одно особенно тронуло меня, – продолжал император. – Когда сел на поезд, я заметил на платформе пятерых или шестерых гимназисток. Они пытались привлечь мое внимание. Я подошел к окну; увидев меня, они закричали и стали знаками показывать, чтобы я что-нибудь написал для них. Поэтому я написал свое имя на листке бумаги и передал его девочкам. Но они по-прежнему стояли на платформе; поскольку было очень холодно, я знаками посоветовал им идти домой. Однако два часа спустя, когда мой поезд тронулся, девочки по-прежнему стояли там. Они благословляли меня, бедные дети! – сказал император, очень растроганный этим воспоминанием. – Надеюсь, их невинное благословение принесет нам счастье.

Император рассказал, что после того, как распространилось известие о его отречении, он получил множество телеграмм. Одни носили оскорбительный характер, зато другие были исполнены духом верности. Граф Келлер телеграфировал императору, что он отказывается признавать революцию[23]. Впоследствии граф отказался присягать на верность новой власти; он сломал свою саблю и выбросил обломки.

– Первым об отречении заговорил генерал Рузский, – продолжал император. – Он сел в поезд по пути и без приглашения вошел ко мне в салон. «Гучков и Шульгин также собираются поговорить с вами», – сообщил он. Эти господа появились на следующей станции и держались крайне нагло. Рузский сказал им, что уже все обсудил со мной. Но я не мог допустить, чтобы меня не принимали в расчет. Я ударил кулаком по столу и воскликнул: «Я собираюсь говорить, и я буду говорить!»

«Вы должны отречься в пользу наследника, а регента выберет народ», – сказали Гучков и Шульгин.

«Но, – ответил я, – вы уверены… вы можете обещать, что мое отречение пойдет на пользу России?»

«Ваше величество, в нынешнем кризисе это единственное, что спасет Россию», – ответили они.

«Но я должен все обдумать… Я дам вам ответ через несколько часов».

Делегаты согласились. Я понял, – продолжал император, с нежностью глядя на жену, – что их первой мыслью было отделить Алексея от матери, поэтому вызвал к себе доктора Федорова, который находился в поезде, и спросил его, считает ли он разумным разлучить наследника с матерью.

«Это сократит жизнь цесаревичу», – откровенно ответил Федоров.

Когда Гучков и Шульгин вернулись, я сразу заявил, что не желаю расставаться с сыном. «Я готов отречься, – сказал я, – но не в пользу сына, а лишь в пользу брата».

Мое решение как будто озадачило их; они попросили меня еще подумать, но я был тверд. После я подписал манифест об отречении. Затем поезд направили назад, в Ставку.

Таким был рассказ об отречении, и я постаралась как можно точнее пересказать собственные слова императора. Барон Штакельберг, двоюродный брат моего мужа, который ехал с императором, после рассказал мне, что он и Воейков, комендант дворца, встретили Рузского на платформе станции, когда тот садился на поезд. Они собирались отправить телеграммы от императора Родзянко, в которых император отвечал на запрос последнего о даровании России конституционного правительства. По мнению императора, момент еще не настал.

– Чьи это телеграммы? – спросил Рузский.

– Его величества, – холодно ответил барон Штакельберг.

Рузский выхватил у него телеграммы и сунул в карман, заметив:

– Бесполезно!

Поэтому Родзянко так и не получил телеграммы императора.

Воейков и барон переглянулись. Оба молчали, но читали в глазах друг друга невысказанную мысль – убить Рузского на месте и так отомстить за оскорбление, нанесенное императору. Но Рузский скрылся, и миг для справедливого возмездия был упущен!

Вначале после возвращения императора жизнь продолжалась как обычно: он всегда настаивал на том, чтобы ежедневно читать газеты, но грязь «желтой прессы» вызывала у него отвращение и боль. Как-то вечером я зашла в библиотеку, где император читал газету; судя по выражению его лица, что-то ему очень не нравилось.

– Вы только взгляните, Лили, – сказал он, показывая мне портреты нового кабинета министров. – Посмотрите на этих людей… У них лица настоящих преступников. А меня еще просили одобрить этот кабинет и согласиться на конституцию! – с горечью добавил он.

Целыми днями я была очень занята. Великая княжна Мария тяжело болела, и я помогала императрице, ухаживая за ней… Я взяла на себя задачу, которую в прошлом выполняла императрица: протирала больную губкой, а когда бедная девочка приходила в сознание, она просила, чтобы я расчесывала и укладывала ее красивые волосы, которые, к сожалению, спутались, пока она металась в бреду. Мария стала первой незамужней великой княжной, которая спала на собственной «настоящей» кровати. Из-за того, что она была так тяжело больна, мы перенесли ее с узкой походной кровати на более удобное ложе.

Императрица была опытной сиделкой; особенно ловко, буквально за несколько минут, она меняла простыни и одежду больных, нисколько их не беспокоя. Видя мое удивление, она простодушно заметила:

– В Англии я научилась многим полезным вещам… Я никогда не забываю, как много мне дало английское воспитание.

Однажды мой родственник Коцебу сказал, что один англичанин, А. Стопфорд, приятель великой княгини Марии Павловны, желает быть полезным императрице. Как оказалось, он восхищался царской семьей и перед возвращением в Англию спросил Коцебу, не хочет ли императрица передать с ним письма своим родственникам. Я сразу же сообщила о его предложении императрице. Казалось, подвернулся такой удачный случай… Ее двоюродный брат, король Георг V, и его преданная супруга, конечно, рады будут известиям от царской семьи!

Предложение Стопфорда глубоко тронуло императрицу.

– Лили, я подумаю, – сказала она. Но на следующий день сообщила, что решила не сообщаться с королем Георгом и королевой. – Я не могу писать. Что я им скажу? Я слишком ранена, и мне больно из-за того, что происходит в моей стране… И все же я не могу высказываться против России… Кроме того, император беспокоится больше, чем всегда; он очень боится, что его отречение и беспорядки могут отрицательно сказаться на нашем большом наступлении… Нет… мы не можем общаться с нашими кузенами.

И император, и императрица постоянно ссылались на Англию. Вначале Дума собиралась вынудить царскую семью уехать в Англию, но определенные тамошние круги враждебно отнеслись к этому предложению. Боялись, что лейбористская партия отнесется к такому шагу неблагоприятно. Те же, кто отказались дать приют беззащитной семье, единственное преступление которой заключалось именно в беззащитности, не испытывали никаких дурных предчувствий.

Сами император и императрица не желали покидать Россию.

– Я лучше поеду на самый север Сибири, – говорил Николай II. Ни он, ни Александра Федоровна не могли смириться с мыслью о скитаниях по Европе и жизни в швейцарских отелях в качестве бывших правителей, которых будут фотографировать и допрашивать представители иллюстрированных газет, у которых будут брать интервью любопытные американские журналисты. Их скромности претила дешевая шумиха; они считали, что долг каждого русского – защищать Россию и встречать опасность вместе.

Итак, их величества сами не желали ехать в Англию. Однако Советы также были против такого шага. Вскоре объявили: если беглецы покинут Царское на поезде, поезд остановят и убьют всех пассажиров. Император слишком много знает, и нельзя допустить, чтобы он покинул Россию.

Император принес мне газету с соответствующей статьей. Прочитав ее, он пришел в страшный гнев… Казалось, он еле сдерживается, чтобы не швырнуть газету мне в лицо.

– Прочтите, Лили! – воскликнул он, побелев от гнева. – Животные! Как они смеют такое говорить! Они судят о других по себе!

– Ах, ваше величество, – встревоженно ответила я, – прошу вас, не читайте эти ужасные газеты!

– Я должен, я должен, Лили. Мне кажется, что я должен знать все, – ответил император.

Иногда он бывал в лучшем настроении и больше похож на себя прежнего. Обычно император способен был видеть смешное в любом положении. Он даже смеялся над тем, что стал, по его словам, «бывшим». Скоро, утверждал он, все станет «бывшим».

– Не называйте меня больше «ваше величество», – я всего лишь «бывшая», – смеялась и Александра Федоровна.

Однажды, когда на обед подали особенно несъедобный окорок, император заметил:

– Что ж, возможно, когда-то это было окороком, но теперь перед нами всего лишь «бывший окорок».

Его всегда забавляло сходство между ним и его кузеном, королем Георгом. Однажды он показал мне фотографию последнего со словами:

– Лили, вы видели мой последний снимок? Хорошо ли я на нем получился?

Он восхищался своим кузеном, а императрица часто вспоминала королеву Александру, говорила о ее красоте, чуткости и безграничном милосердии.

– Как бы мне хотелось повидать мою замужнюю сестру в Англии, – неизменно добавляла она всякий раз, когда речь заходила о родственниках. – Дармштадт всего лишь маленькое пятно в саду моих воспоминаний, но там скончалась моя матушка, поэтому нельзя винить меня в том, что я люблю Дармштадт… Разве не говорят англичане: «Дом, милый дом»?

Однажды она сказала:

– Ни одна из моих дочерей не выйдет замуж за немецкого принца.

Тогда предполагали, что Анастасия, возможно, поселится в Англии, и императрице нравилась эта мысль…

Ей приятно было думать о том, что ее дочь найдет новую родину в Англии. Но, как говорится, «человек предполагает, а Бог располагает». Если бы Россия не предала саму себя или если бы она сохранила такое же прочное единство, как Франция, никто не приписывал бы императрице прогерманские настроения. Она была по сути англичанкой – в одежде, в личных привычках, в совершенно викторианском характере; некоторые ее идеи относительно брака были близки к идеям типичной немецкой Hausfrau, но даже они были английскими, так как любовь к семейной жизни всегда была свойственна англичанам.

Императрица не выказывала особого расположения немцам, которые обосновались в России. Подобные слухи о ней ложны или сильно преувеличены. Несомненно, в России активно действовали германские агенты, и осьминог шпионажа запустил свои щупальца во все стороны. Но, отдавая должное несправедливо оклеветанной женщине, нельзя утверждать, будто за подобными деяниями стояла она. Немцев было много во всех европейских странах, в Англии больше, чем в любой другой, и, хотя она была теснее связана с Германией благодаря бракам и кровному родству, в людей немецкого происхождения никто не бросал камни. Члены королевской семьи и их близкие, как и русская императрица, в самом деле не были англичанами. В связи с ее беспристрастностью вспоминаю один случай. В 1910 году некий богатый немец по фамилии Фальц-Фейн воспылал желанием стать русским дворянином. Его друг, некий офицер Маслов, попросил у императрицы позволения для герра Фальц-Фейна «сменить шкуру», но она испытала сильное отвращение и сказала Маслову: ничто не заставит ее передать подобную просьбу императору!

В один ужасный день к дворцу подъехал грузовик, набитый солдатами, которыми командовал крайне раздраженный офицер. К грузовику вышел Коцебу.

– Я за царем, – сказал офицер, сопроводив свои слова непечатным ругательством. – Его переводят в Петропавловскую крепость.

– Вы не имеете права никуда увозить царя, – возразил Коцебу. – Я здесь комендант. Я отказываюсь выдать царя в ваше распоряжение.

– А… так я и знал! – закричал офицер. – Царь бежал! Нам так и сказали в Петрограде. Надо обыскать дворец!

Коцебу еле сдержался, чтобы не ударить его.

– Говорю вам, царь здесь… Я докажу!

Он послал за графом Бенкендорфом и велел ему попросить императора пройтись по коридору, чтобы солдаты его видели. Через несколько секунд император медленно прошел по коридору. Офицер с угрожающим видом бросился к нему, но Коцебу задержал его со словами:

– Слушай, ты… Увидел царя? Возвращайся в Совет, передай, что он еще здесь, и больше ни с какими дурацкими поручениями не приезжай!

Каждый день император выходил гулять в парк, и всякий раз возвращался в подавленном настроении из-за все новых изъявлений неуважения.

– Однако, – говорил он, – очень глупо думать, будто такое поведение повлияет на мою душу, – как мелочно с их стороны пытаться унизить меня обращением «полковник»… в конце концов, это весьма достойное обращение.

Императрица являла собой трагическую фигуру. В неизменной форме Красного Креста она символизировала милосердие в мире, который не ведал значения этого слова. С каждым днем, с каждым часом я любила ее все больше.

Однажды Коцебу передал мне, что Тити заболел, и заболел серьезно, но мне не хотелось волновать императрицу. Наконец Коцебу сам попросил у нее позволения, чтобы я пошла с ним и позвонила домой из подвала дворца. Александра Федоровна очень расстроилась, узнав о болезни своего крестника; кроме того, она огорчилась из-за того, что нам ничего не сообщили раньше.

– Бедная моя девочка, что вы, должно быть, пережили! – воскликнула она.

Мы с Коцебу спустились в подвал; телефонный аппарат охраняли двое солдат. Они сообщили, что мне позволят говорить только пять минут.

– Как мальчик? – сразу же спросила я, когда ответила горничная.

– Он очень болен, мадам, – ответила та.

– Пожалуйста, пожалуйста, принесите его к телефону!

Я нетерпеливо ждала, а потом слабый голосок прошептал:

– Maman… c'est vraiment toi! Quand viendras-tu?[24]

Нас перебил солдат:

– Ваши пять минут истекли!

Я вернулась к императрице с разбитым сердцем, хотя старалась не показывать виду. День тянулся бесконечно; наступил вечер, и наш распорядок оставался неизменным. Император возил императрицу в инвалидном кресле по дворцу; они навещали придворных. То было грустное паломничество. Вначале они заезжали к Бенкендорфам, а затем посещали остальных. Комнаты Анны оставляли на обратный путь, напоследок, так как Анна вечно пребывала в подавленном настроении и была полна дурных предчувствий и суеверий.

В ту ночь я с радостью осталась одна в Красной комнате, где могла, как говорится, «хорошо выплакаться». Перед тем как я покинула Лиловый будуар, император и императрица поцеловали и перекрестили меня. Я сразу поняла, что они любят и жалеют меня.

В Красной комнате было жарко натоплено, но я, не раздеваясь, сидела у камина и думала о Тити. Однако даже весть о тяжелой болезни сына не заставила меня усомниться в том, где мое место. В глубине души я знала, что императрица для меня остается и навсегда останется на первом месте. Прекрасно понимая, что могу больше никогда не увидеть мужа и сына, я тем не менее знала, что должна следовать за царской семьей туда, куда позовет меня Судьба. Признаюсь, и у меня случались минуты слабости, когда я тосковала по безопасному дому и мирному существованию, какое я вела до тех пор. В ту ночь я испытывала подавленность большую, чем обычно. Огонь в камине догорал, и я, глядя на красные угольки, пыталась по ним прочитать будущее, как много лет назад в Ревовке. Вдруг я услышала, как дверь салона очень тихо открылась, и луч света прорезал темноту… Кто-то вошел!

Обернувшись, я посмотрела на того, кто посмел вторгнуться в личные покои царской семьи… Может, это новое проявление силы со стороны революционеров?

Но моей гостьей оказалась не посланница революции; в дверях была видна стройная фигура императрицы. Она выглядела более хрупкой, чем всегда, дышала с трудом, лицо ее побледнело от усталости, и, когда я вспомнила, как тяжело ей подниматься по лестнице, испугалась, как бы у нее не начался сердечный приступ.

– Ваше величество! – вскричала я. – Что случилось? Вам грозит опасность?

– Тише, Лили, – ответила императрица. – Нам с императором ничего не грозит. Но я не могла уснуть, не повидав вас. Я прекрасно понимаю, что вы сейчас чувствуете. – Она обняла меня, как самая нежная мать, утешила и приласкала. – Бедное мое дорогое дитя! – сказала она. – Только Бог может вам помочь. Доверьтесь Ему, как я, Лили.

Мы поплакали вместе; она пробыла у меня довольно долго. То была странная сцена, но я бы хотела, чтобы те, кто оскорбляют память императрицы, увидели ее тогда и поняли, какой она была любящей, милосердной и чуткой. Она поддержала и утешила меня, как не мог бы утешить никто другой. Последние ее слова перед уходом особенно подняли мне настроение:

– Может быть, нам позволят перевезти Тити из Петрограда в госпиталь Красного Креста напротив дворца. Тогда вы всегда сможете увидеть его в окно.