7 марта, после обычного визита к детям, мы с императрицей пошли в Красную комнату, где в большом камине уже пылал огонь, и возобновили уничтожение документов.

На столе стоял большой дубовый сундук; в этом сундуке хранилась вся переписка Николая II (тогда еще наследника престола) и Александры Федоровны во время их помолвки и семейной жизни. Я нарочно отвернулась, пока царица просматривала письма, которые так много для нее значили. Некоторые из них она, видимо, перечитывала, так как иногда до меня доносились приглушенные рыдания, а лицо у нее искажалось от боли. Многие письма были написаны до того, как она стала женой и матерью. То были послания от мужчины, который искренне и преданно любил ее тогда и любил даже после того, как весна в их отношениях миновала. Когда писались те письма, ни отправитель, ни адресат еще не догадывались, что когда-нибудь драгоценные листки промокнут от слез.

Императрица встала с кресла и, по-прежнему плача, по одному стала бросать письма супруга в камин. На миг они ярко вспыхивали, как будто желали впечататься в самую ее душу, затем буквы исчезали, и бумага превращалась в кучку белого пепла… О, юность! О, любовь! Увы…

Уничтожив свою переписку, императрица поручила мне сжечь ее дневники. Одни тома представляли собой тетради в белых атласных обложках; другие были переплетены в кожу. Она храбро улыбнулась, когда я взяла их, и меня невольно передернуло при мысли о том, что моя родина повинна в ее страданиях и проявленной к ней несправедливости.

– Не выношу Россию! – воскликнула я. – Я ее ненавижу!

– Не смейте так говорить, Лили! – возразила императрица. – Вы делаете мне больно… Если вы любите меня, никогда не говорите, что ненавидите Россию. Народ винить нельзя; он не ведает, что творит.

Из одного дневника выпала яркая открытка с изображением юга России. Я подняла ее. На открытке были нарисованы красивые девушки, которые стояли на цветущем лугу… Я сразу вспомнила Ревовку.

– Там дом… – прошептала я, и императрица расслышала мои слова.

– Что вы сказали? Повторите, Лили! Вот видите – «Там дом». Как же вы можете говорить, что ненавидите Россию?

С гордостью вспоминаю о том, что в то время императрица полагалась на меня как женщина на женщину. Она всегда называла меня «Лили» или «Моя храбрая девочка»; я не бросила ее в беде. То, что я не занимала никакого официального поста при дворе, ничего для нее не значило; каждый миг, когда я писала письма, передавала ее послания и виделась с людьми от ее имени, я полностью повиновалась ей, и ее мягкое влияние придавало сил для того, чтобы надеяться и терпеть.

Сожжение дневников продолжилось и в среду, и в четверг… но вечером в четверг в Красную комнату вошла одна из горничных императрицы и попросила нас не делать этого.

– Ваше величество, – сказала она, – дворники роются в пепле и ищут не до конца сгоревшие обрывки. Пожалуйста, не надо… Они сплетничают… на них нельзя положиться!

И все же мы выполнили свою задачу – не дали пищи любопытству революционеров.

В семь часов вечера императрица попросила меня снова позвонить в Зимний дворец. Как и в прошлый раз, к телефону подошел князь Ратаев.

– Как у вас дела? – осведомилась я.

– Толпа у ворот дворца, – совершенно бесстрастно ответил он. – Прошу вас, мадам, передайте ее величеству мои заверения в верности и преданности… возможно, мне больше не удастся этого сделать… Да! Так я и думал. Не хочу показаться невежливым, но боюсь, что меня скоро убьют… Ломают дверь… – Голос его прервался; я услышала сильный грохот… Я не могла больше этого выносить; трубка выпала из моих дрожащих рук.

Мы оставались в Лиловом будуаре допоздна, но в одиннадцать вечера, когда собирались ложиться спать, вошел Волков, крайне взволнованный. С большим трудом он выговорил, что приехал А.И. Гучков и хочет видеть императрицу.

– Но в такой час… невозможно! – возразила императрица.

– Ваше величество, он настаивает, – запинаясь, проговорил Волков.

Императрица повернулась ко мне с ужасом и болью в глазах.

– Он приехал арестовать меня, Лили! – воскликнула она. – Позвоните великому князю Павлу Александровичу и попросите его немедленно прийти сюда. – Взяв себя в руки, императрица надела шапочку с Красным Крестом, которую до того сняла, и стала молча ждать великого князя. Ни Мария, ни я не смели говорить. Наконец, после ожидания, ставшего бесконечным и мучительным, вошел великий князь, и императрица в нескольких словах рассказала ему о зловещем визите. В следующий миг в коридоре послышались громкие голоса; в соседней комнате хлопнула дверь. Пришел Гучков.

Все знали, что Гучков, военный министр во время революции, люто ненавидел императора за то, что тот, по его собственным словам, не признавал его «некоронованным московским царем». Из мести Гучков вынудил императора отречься от престола; теперь же злорадство побудило его глумиться над страданиями беззащитной женщины! Он внушал мне отвращение, как и его большие очки с желтыми стеклами, которые частично скрывали его неспособность прямо смотреть людям в глаза.

Мы с Марией в отчаянии прильнули к императрице; мы были уверены, что все кончено. Она нежно поцеловала нас обеих и вышла вместе с великим князем Павлом Александровичем. Ее трагическая фигура напомнила мне Марию-Антуанетту… Волков, верный слуга, сообщил нам, что Гучков привел с собой двух адъютантов. Когда Волков открыл им дверь, один из них встретил его словами: «Ха-ха! А вот и мы! Что, не ожидали увидеть нас ночью? Теперь мы хозяева во дворце!»

Мы с Марией стояли бок о бок у дивана; девушка дрожала от страха, но боялась она не за себя – Мария, как и все царские дети, думала только о своей любимой матери.

В те страшные дни императорская семья горевала не из-за потери положения и власти. Единственное, что их беспокоило, – страх расстаться друг с другом. Слова, нацарапанные на стене старой итальянской тюрьмы, могли быть написаны ими: «Лучше смерть, чем жизнь без тебя». И, если сообщения о их смерти верны, они, к счастью, не узнали горя разлуки.

Наконец в коридоре послышались шаги; дверь в будуар открылась – и, к нашему невыразимому облегчению, мы увидели императрицу!

Мария бросилась к матери, плача и смеясь одновременно. Императрица поспешила нас успокоить.

– Сейчас меня не арестуют, – сказала она. – Но каково унижение от этого разговора! Гучков невыносим – я просто не могла подать ему руку. По его словам, он просто хотел посмотреть, как я выношу испытания, боюсь я или нет. – Ее бледное лицо порозовело, глаза сверкали – в тот миг императрица была ужасна в гневе. Но вскоре к ней вернулось спокойное достоинство, и мы пожелали ей спокойной ночи, радуясь, что ее пощадили и оставили с нами.

Среда, 8 марта – важный день в анналах новой России. В тот день арестовали женщину и пятерых больных детей, а также тех их сторонников, для которых понятия дружбы и долга не были пустыми звуками.

Утром пришел граф Бенкендорф, чтобы сообщить, что назавтра в Царское приезжает император, и революционные власти решили к полудню арестовать всех обитателей дворца. Граф попросил императрицу составить список тех ее придворных, которые пожелают остаться, и императрица сразу же обратилась ко мне:

– Лили… вы понимаете, что означает такой приказ? Всем, кто останется здесь, запрещено будет покидать дворец, все новости извне прекратятся. Как вы желаете поступить? Подумайте о Тити… Сумеете ли вы прожить без известий о нем?

Я не колебалась.

– Мое величайшее желание – остаться с вами, – ответила я.

– Так я и знала! – воскликнула императрица. – Но… боюсь, это станет для вас ужасным испытанием.

– Не волнуйтесь за меня, ваше величество, – ответила я. – Мы разделим опасность вместе.

В полдень во дворце появился генерал Корнилов с ордером на арест царской семьи. Александра Федоровна приняла его в форме Красного Креста; она была по-настоящему рада его видеть, так как ошибочно полагала, что он хорошо относится к ней и всей царской семье. Она крайне ошибалась, так как Корнилов, считавший, что императрица питает к нему неприязнь, никогда не упускал возможности распространять о ней самые злобные сплетни.

Корнилов сказал императрице, что дворцовую охрану заменят революционными солдатами; необходимость в Сводном полку и лейб-гвардейском казачьем конвое отпала. Теперь дворец кишел революционерами, которые бродили повсюду. Когда офицеры Сводного полка прощались с императрицей, многие, не выдержав, плакали. После она призналась, что и для нее прощание оказалось крайне болезненным. Офицеры попросили у императрицы платок на память о ней и о великих княжнах… Они собирались разрезать платок на кусочки и поделить между собой; позже, к их большой радости, мы послали им несколько платков «с инициалами».

То был день прощаний; многие офицеры приехали из Петрограда, чтобы попрощаться с представителями царской семьи. Уехали Танеевы; императрица настояла, чтобы они отправились во дворец великого князя Михаила Александровича, где можно было рассчитывать на относительную безопасность.

Наконец императрица решила рассказать детям об отречении… ей невыносимо было возлагать столь мучительную задачу на самого царя. Поднявшись в их комнаты, она долго пробыла с ними наедине. Анастасия как будто чувствовала, что происходит… После ухода матери она заглянула ко мне и очень тихо сказала:

– Мама рассказала нам все, Лили; но, поскольку папа скоро приедет, все остальное не важно. Однако вы знали, что происходит… как вы могли скрывать это от нас? Обычно вы так нервничаете… почему сейчас так спокойны?

Я поцеловала ее и сказала, что своей силой я обязана ее матери. Она подает такой пример мужества, что я невольно следую ему.

Когда императрица была у цесаревича, между матерью и сыном состоялся такой разговор.

– Разве я больше никогда не поеду в Ставку с папа? – спросил мальчик.

– Нет, милый, больше никогда, – ответила его мать.

– Разве я не увижу свои полки и своих солдат? – встревоженно спросил он.

– Нет… К сожалению, нет.

– Господи! А яхта, а все мои друзья на ней – неужели мы больше никогда не выйдем на яхте? – Казалось, он вот-вот расплачется.

– Нет… мы никогда не увидим «Штандарт»… Яхта нам уже не принадлежит.

Когда мы с императрицей пили чай, она упомянула о том, как рада, что Гвардейский экипаж оставляет во дворце свои знамена.

– Очень жаль было бы представлять, что знамена попали в распоряжение Думы, – заметила она.

В тот миг мы услышали голоса, пение и крики. Императрица вскочила с дивана, на котором лежала, и бросилась к окну.

– Ваше величество, умоляю, не смотрите! – воскликнула я, подозревая худшее.

Но Александра Федоровна меня не слышала. Потом я увидела, как она побледнела и снова упала на диван в полуобморочном состоянии. Моряки покидали дворец со знаменами!

Позже в тот вечер корью заболела великая княжна Мария. Как и ее сестра Анастасия, она очень боялась заболеть.

– Я так хотела быть на ногах, когда приедет папа, – все повторяла она, пока у нее не поднялась температура и она стала бредить… Ее последними разборчивыми словами были: – Лили, вы сегодня не можете спать с мама?

– Да, дорогая, – ответила я, – я не оставлю мама одну… буду с ней рядом, даже если придется спать в ванне.

Я пошла к императрице.

– Ваше величество, – сказала я, – вы позволите мне сегодня оставаться рядом с вами?

– Нет, Лили, конечно, нет. Если что-нибудь случится, зачем вам быть свидетельницей трагедии? – ответила она.

Я вернулась к Ольге и Татьяне; они, как и Мария, очень тревожились за мать.

– Лили, вы не должны оставлять мама одну. Кто-то из нас всегда спал с ней[18] – у нее очень мало сил. Обещайте, пожалуйста, что вы не оставите ее одну! – И когда императрица зашла в комнату больных дочерей пожелать им спокойной ночи, великие княжны повторили свою просьбу.

Вначале Александра Федоровна отказывалась… но, поняв, как дочери боятся оставлять ее одну, согласилась.

– Что ж, Лили, – сказала она нехотя, – вы видите, что дети любят настаивать на своем. Но я никому не позволю думать, будто я испугалась. Разденьтесь наверху, а когда мои горничные уйдут, незаметно спуститесь по внутренней лестнице, захватите простыню и одеяло и можете постелить себе на диване в моем будуаре.

Была яркая лунная ночь. Снаружи лежал снег, накрывший парк словно саваном. Стоял сильный мороз. Молчание в огромном дворце время от времени нарушалось пьяными песнями и грубым хохотом солдат. Иногда до нас доносилась канонада. То была красивая ночь, которую портили низменные страсти людей.

Я тихо спустилась в Лиловый будуар. Императрица ждала меня; глядя на нее, я подумала, что она выглядит совсем юной. Длинные волосы, заплетенные в косу, падали ей на спину; поверх ночной одежды она набросила на себя свободный шелковый халат. Она была очень бледна, выглядела бесплотной и бесконечно трогательной.

Когда я, спотыкаясь, вошла в будуар, нагруженная простынями и одеялами, она улыбнулась – ласково и чуть насмешливо. Ее улыбка стала выразительнее, когда она следила, как я неумело пытаюсь постелить себе на диване. По-прежнему улыбаясь, она подошла ко мне.

– Ах, Лили! Вас, русских дам, не учили ничему полезному. Когда я была девочкой, моя бабушка, королева Виктория, научила меня стелить постель. А я научу вас. – И она ловко поправила белье, говоря: – Постарайтесь не ложиться на сломанную пружину. Так и знала, что с этим диваном что-то не так.

Вскоре постель «на виндзорский манер» была готова, императрица нежно поцеловала меня и пожелала мне спокойной ночи.

– Я оставлю дверь к себе в комнату открытой, – сказала она, – чтобы вы не чувствовали себя одиноко.

Уснуть я не могла. Я лежала на лиловом диване – ее диване! – не в силах осознать, что все происходит на самом деле. Конечно, мне все просто снится! Скоро я проснусь в своей постели в Петрограде и узнаю, что революция и сопровождавшие ее ужасы были лишь страшным сном! Но кашель из комнаты императрицы напоминал мне, что происходящее, увы, не сон… она, как и я, ворочалась, не в силах уснуть. Свет лампады над иконой казался освещенной дорожкой между спальней и будуаром. Вскоре императрица снова вышла ко мне и принесла стеганое одеяло на гагачьем пуху.

– Сейчас очень холодно, – сказала она. – Лили, я хочу, чтобы вам было удобно, поэтому принесла вам еще одно одеяло. – Невзирая на мои возражения, она укрыла меня одеялом и снова пожелала мне спокойной ночи.

Лиловый будуар был залит лунным светом; лучи его падали на портрет матери императрицы и на икону Благовещения. Казалось, все образы живы… Печальные глаза великой герцогини наблюдали за постепенно разворачивающейся трагедией в жизни ее дочери, а лучезарная Богоматерь, охваченная чистой радостью, смотрела на архангела, который приветствовал ее как благословенную в женах.

Перед окнами стояли огромные букеты сирени. Обычно свежую сирень для Лилового будуара ежедневно присылали в Царское Село с юга Франции; но вот уже несколько дней цветы во дворец не поступали. Перед рассветом увядшая сирень как будто испустила последний аромат… внезапно будуар наполнился весенним благоуханием… а мне захотелось плакать.

Сладкий аромат ранил меня; нас окружала зима, и зима поселилась в наших сердцах. Вернутся ли к нам когда-нибудь радость голубого неба и слава новорожденного мира?

Все было тихо, если не считать шагов «красного» часового, который расхаживал по коридору. Сначала революционеры праздновали свое водворение во дворце, распевая мятежные и непристойные песни, но мало-помалу пение прекратилось… солдаты заснули. Мысли мои постоянно возвращались к четырем больным девушкам и их брату, который, в силу возраста, не разделял их дурных предчувствий. Какой контраст представляла та ночь с тихими, счастливыми давними ночами! Признаюсь, мне трудно было узреть в ненужных страданиях руку Бога… и относиться к происходящему так же кротко, как ее величество.

В семь часов императрица посоветовала мне вернуться в Красную комнату, поэтому я собрала свою постель и незаметно и неслышно поднялась по лестнице[19].