«Помешан на деньгах, хотя мыслит вполне здраво во всем остальном». Таково было мнение о Рокфеллере, приписываемое Марку Ханне – лидеру Республиканской партии в Огайо, тесно связанному с карьерой Уильяма Маккинли. Ханна, учившийся в старших классах средней школы в Кливленде вместе с Рокфеллером и на протяжении всей своей жизни остававшийся его другом, сам не испытывал ни малейшего презрения к деньгам, что придает дополнительный колорит его утверждению.
Возникает вопрос, сколько правды в вердикте Ханны как объяснении личной напористости Рокфеллера. Сколько раз на протяжении своей карьеры он мог бы почить на лаврах и сколько раз он рвался вперед к новым целям? Безусловно, он никогда не стремился к богатству ради того, что оно могло принести в плане материального удовлетворения. Он жил просто и незаметно по сравнению с тем, что могло дать ему его огромное состояние. Он не стремился ни к власти над своими ближними, ни к признанию или лести с их стороны. Его не интересовала слава. И хотя к 1879 г. он был одним из богатейших людей в стране, о нем так мало знали, что, когда в 1879 г. в ведущей торговой газете The Oil, Paint and Drug Reporter была опубликована передовица о «Стандарт ойл», он фигурировал в ней как «Джон А. Рокфеллер». В 1884 г., когда кливлендская писательница Сара Болтон захотела включить биографию Рокфеллера в число самых знаменитых американцев, он отказался оказывать ей какую-либо помощь. Он был доволен тем, что страна оставалась в неведении о его достоинствах, которые обещала сделать достоянием гласности.
Инглису Рокфеллер дал традиционное объяснение своего трудолюбия. Какая же это ошибка говорить, что если человек накапливает богатство, то он стремится к нему. Он говорил о достижениях. «Все дело в достижении. Это цель каждого человека, который пытается играть свою роль в мире. Кто-то строит корабль, который имеет определенные размер, мощность и модель. Он перемещается на нем определенным образом и зарабатывает деньги, но он знает, что заработает больше со следующим кораблем, который построит… Вот в чем дело. В достижении. В процессе игры».
Несомненно, Рокфеллер хотел с гордостью подчеркнуть то, что он построил, и оставить его в качестве своего наследия. Достижение? Да. Но каждый исследователь жизни Рокфеллера не мог не обратить внимания на его необычную напористость, его одержимость ежедневным балансом его состояния, которая, как мы знаем, была у него в течение его трудовой жизни. Безусловно, его гордость своим достижением отождествлялась с его долларовым выражением. Отсюда возникает вопрос: была ли его одержимость этой цифрой – символом его богатства – реальной движущей силой, стоявшей за развитием «Стандарт ойл».
Однажды Рокфеллер назвал себя «человеком цифр», и его партнеры сохранили яркие воспоминания о том, как его жизнь крутилась вокруг цифр. Его секретарь Джордж Роджерс рассказал, как Рокфеллер получал удовольствие, устраивая ему испытание: он давал ему суммы чисел для сложения. Другие рассказывали о том, как он радовался, когда заключил сделку о покупке нефтепровода Хостеттера за миллион долларов; он продолжал разговор с Хостеттером о пустяках, в то время как мысленно разрабатывал способ проведения платежа, который сэкономит ему 30 тысяч на уплате процентов. Старый служащий компании Чарльз Вудбери в своих воспоминаниях, написанных в 1911 г., рассказал, как Рокфеллер, будучи еще бухгалтером, любил посещать комнату для бухгалтеров и изучать их бухгалтерские книги, с легкостью находя в них ошибки.
«Цифры так же близки его душе, как и те времена, когда его главной радостью была успешная торговля», – написал Вудбери. Чтобы подтвердить это, он приводит проливающую на это свет информацию из воспоминаний самого Рокфеллера, в которых магнат пространно останавливается на своей любви к ландшафтной архитектуре и говорит, что его рассказы о ландшафтном строительстве «компенсируют деловые переговоры, которые занимают такую большую часть моих воспоминаний». Тем не менее даже здесь, когда мы ожидаем отступления от главной темы, он не может уйти от своих цифр и немедленно погружается с головой в обсуждение того, как его усадьба в Покантико извлекает прибыль, выращивая молодые деревья за несколько центов каждое и продавая их в усадьбу Лейквуд за 1,5–2 доллара за штуку.
Есть рассказы о Рокфеллере в преклонном возрасте, которые иллюстрируют его зацикленность на деньгах. Он любил разговаривать с разными людьми и несколько раз беседовал со старым моряком-скандинавом. Уходя от него, Рокфеллер подвел итог одной фразой: «У него есть 75 тысяч долларов». Весь опыт этого человека, его жизненную философию и его ценность как личности он свел к голому долларовому эквиваленту. В это время, хотя и купался в богатстве, он вел активную игру на рынке, и его секретарь, бывало, бегал за последними котировками. Он был озабочен воспитанием своих внуков, что явствует из этого письма к Джону Д.-младшему: «Я знаю, что ты и Эбби позаботитесь о том, чтобы дать детям такое финансовое образование, какое мы стремились дать тебе, чтобы они понимали цену деньгам и использовали это знание наилучшим образом».
Тем не менее в то время как Рокфеллер был борцом за экономию и ходил по кабинетам в здании «Стандарт ойл» по ночам, чтобы погасить газовые горелки, он никогда не был скрягой. Он никогда не страдал от известной денежной болезни, которая заразила коммодора Корнелиуса Вандербильта или Хетти Грина и которая прославлена в литературе у Бена Джонсона в «Вольпоне» или у Мольера в пьесе «Скупой, или Школа лжи». Он жил хорошо; сначала в 1873 г. купил свое поместье Форест-Хилл в Кливленде площадью 79 акров, а затем в 1884 г. квартиру в Нью-Йорке на Западной 54-й улице за 600 тысяч долларов. Он любил хороших лошадей и собрал небольшую конюшню, чтобы получать удовольствие от верховой езды. Его семья путешествовала в частном салоне-вагоне. Но не было никакого королевского великолепия, никакого кричаще яркого, показного потребления, которое могло бы быть гарантировано его богатством. В то время как конюшни со скакунами в восьмидесятых и девяностых годах выставлялись напоказ богатыми людьми, он никогда не имел ни одной скаковой лошади. В отличие от других нуворишей у него не было яхты за полмиллиона долларов – у него вообще не было яхты. Его нью-йоркская квартира не шла в сравнение с квартирой Генри Фрика, которая стоила 15 млн, или с особняком Чарльза Шваба на Риверсайд-Драйв, в котором было 75 жилых комнат, 40 ванных комнат и холодильник, который мог вместить двадцать тонн говядины. У него никогда не было кровати из резного дуба и эбенового дерева, инкрустированной золотом, за 200 тысяч долларов, и он никогда не украшал стены эмалью и золотом такой же стоимости. Это было оставлено для других из списка четырехсот Уорда Макаллистера, с которыми Рокфеллер не имел никаких дел.
Простота была ключевым пунктом. Когда Фредерик Гейтс впервые путешествовал с Рокфеллером, он заметил, что, в то время как его одежда была из лучшей материи и от лучшего портного, Рокфеллер был одет неброско и не носил драгоценностей – никаких колец, часовой цепочки или булавки для галстука. Его метод раздачи чаевых был прост: он протягивал горсть мелочи носильщику или официанту и просил его взять то, что тот хочет. На окнах в его доме на Форест-Хилл не было занавесок, чтобы окна впускали больше солнечного света, а предметы мебели не подходили друг к другу. Четверо его детей пользовались одним велосипедом, «чтобы научить их уступать друг другу». Однажды Рокфеллер написал Рокфеллеру-младшему о своем идеале «лучше понять представления Бенджамина Франклина о жизни и есть кашу из миски на столе без скатерти».
Его расходы на бизнес были самыми экономными, на жизнь – более либеральными, а на благотворительность – гораздо более щедрыми. Это требовало четкого деления сознания на три различные части жизни. Но его привычное мышление в части бизнеса было настолько прочно укоренившимся, что вторгалось в другие части его жизни. Когда Рокфеллер-младший обставлял дом в Покантико для своего отца и хотел купить статую Афродиты Праксителя, Рокфеллер написал сыну: «Цена, которую ты готов предложить за нее, в четыре раза больше цены, за которую мы должны были получить ее в самом начале. Интересно, не сможем ли мы реализовать сделку по той цене». Есть что-то пронзительное в этом портрете Рокфеллера на закате его жизни – человека, настолько привыкшего стремиться к успешной сделке, что он не мог воспринять произведение искусства, кроме как с точки зрения его стоимости при перепродаже.
Кстати, Рокфеллер действительно не умел ценить изобразительное искусство, равно как и литературу, поэзию, музыку и любую другую форму «культуры». Его идеалом хорошей музыки была баллада «Дорогая Нелли Грей», его поэтический вкус остановился на плохоньких виршах. Он избегал общества интеллектуалов. Он прочел мало книг. Одной из немногих книг, к которой он долгое время испытывал привязанность, была книга юмориста Артемуса Уорда: Рокфеллер лично знал Уорда (Чарльза Фаррара Брауна) до Гражданской войны, когда Браун был репортером кливлендской газеты Plain Dealer. Рокфеллер не посещал никаких лекций, за исключением церковных проповедей, хотя лекции в те времена были популярны; он не посещал концерты, театр до тех пор, пока ему не перевалило за шестьдесят, и тогда ему доставляла удовольствие сентиментальная пьеса Дэвида Беласко «Музыкальный мастер».
«Ограниченный» – таким словом можно было охарактеризовать Рокфеллера. Помимо его таланта и специальности – зарабатывания денег, у него не было кругозора. (Многие из нас отказались бы от кругозора ради этой специальности.) В течение его долгой жизни были подъемы и перевороты на каждом этапе жизни – политические, экономические, социальные и интеллектуальные, но они не оставляли никаких отметок в его разуме. После того как он отошел от дел, мир смотрел на него как на великого мудреца и был готов впитывать каждый произнесенный им слог. Но ему нечего было сказать, разве что дать совет по игре в гольф.
В своем поведении он всегда был изысканно вежлив и обходителен. Ида Тарбелл рассказала о человеке, который был внедрен в компанию Рокфеллера на три дня и который сообщил, что Рокфеллер неизменно извинялся, прежде чем обратиться к нему. Мисс Тарбелл сказала, что это было отражение смирения Рокфеллера из-за его огромных преступлений. Так получилось, что это вошло у него в привычку на всю жизнь. Партнеры говорили о нем, что ему всегда нравилось все «хорошее» – хорошие манеры, хорошая одежда, приятный разговор, приятные люди. Он никогда не отдавал прямых приказов кому-либо из его служащих. Это всегда было: «А вы не думали о том-то и том-то?», «Наверное, это подошло бы» и т. д. На законодательных слушаниях его благожелательность, даже если и было что-то острое в том, что он должен был сказать, обезоруживала людей, задававших вопрос. Так, на слушаниях в сенате штата Нью-Йорк в 1888 г., когда его попросили представить протокол траста, он сказал: «Мне кажется, господин председатель, должна остаться какая-нибудь маленькая вещь, которую вы не потребуете у нас. Это надолго оставило бы приятное впечатление от всех перипетий этого дня».
Производителей нефти на законодательных слушаниях он называл «дорогими людьми», хотя прекрасно знал, что они его ненавидят. О репортере, который нарушил конфиденциальность, он сказал: «Я мог бы заплакать по этому молодому человеку». О человеке, который сделал клеветническое замечание в его адрес, он сказал: «Он может нанести ущерб моей репутации, но, что еще хуже, он губит свой характер».
Говорили, что дома он был веселым человеком. Он пел за столом и балансировал – или старался балансировать – крекеры и тарелки на своем носу. Его дети были с ним заодно в розыгрышах, или в игре в жмурки, или в плавании вдоль берега озера, когда он плавал в надетой на голову соломенной шляпе.
За пределами дома и в деловой жизни он был совсем другим человеком, сдержанным и строгим. По описанию Чарльза Вудбери, дух Рокфеллера пропитал его кабинеты в здании «Стандарт ойл» на Бродвее, 26, где осуществлялись главные операции компании с 1884 г. Все было по его образцу – «достойное подражания, набожное, сдержанное». Все нетрадиционное в одежде, поведении или образе жизни вызывало неодобрение. Руководитель, имевший проблемы в браке, подвергался изгнанию. Джон Арчболд, когда-то сильно выпивавший, в 1880-х гг. вынужден был дать обет воздержания и отчитывался перед Рокфеллером раз в месяц. Он уловил дух организации и, бывало, проходил через залы, насвистывая «Вперед, солдаты Христа!».
За своим столом Рокфеллер работал молча и интенсивно над лежавшими перед ним документами. Он так тщательно распределял задания в своей компании, что завел себе негра-слугу, который должен был промокать бумагу по мере того, как он работал. Было известно, что он мог по часу работать над телеграммой из трех строк, переписывая раз за разом ее текст. Так как он посылал ее по своей частной линии, это было не ради экономии, а для удовлетворения своего стремления к совершенству. Гейтс писал: «Если гениальность – это искусство прилагать усилия, то Рокфеллер был гением».
Его нельзя было отвлекать или торопить выйти из графика принятия решений, лежавшего перед ним. Его секретарь Джордж Роджерс рассказал о человеке, который оставил у Рокфеллера документы, касавшиеся одной сделки. Вернувшись через три дня, он выразил недовольство, что решение еще не принято, сказав: «Господин Рокфеллер обещал просмотреть мои бумаги». Когда Рокфеллеру об этом сказали, он взял бумаги, прижал их подбородком и сказал: «Скажите этому господину, что я просмотрел его документы». Это был конец сделки.
Обед на Бродвее, 26 был важной церемонией. Будучи истинным консерватором, он не допускал, чтобы обед был только едой, если на нем можно было обсуждать нефтяной бизнес. Собирались высокопоставленные «денежные мешки» в сюртуках, цилиндрах и перчатках и занимали свои обычные места. Приглашение на обед было признаком статуса. С характерным для него изяществом Рокфеллер давал место во главе стола Чарльзу Пратту как человеку, старшему по возрасту. Другими присутствующими за столом могли быть Флаглер, Пейн, Арчболд, Роджерс, Уильям Рокфеллер, Уильям Уорден, Джабель Ботсвик, Орвилл Уоринг, Уильям Фрю, Чарльз Локарт, Дж. Дж. Вандергрифт, Бенджамин Брюстер и Сэмюэль К.Т. Додд. Не хватает имени отца-основателя Сэмюэля Эндрюса, который покинул «Стандарт ойл» в 1874 г. В то время он выражал недовольство политикой компании по реинвестированию прибыли больше в ее расширение, чем на выплату дивидендов. «Сэм, вы не верите в то, как работает эта компания, – сказал ему Рокфеллер. – Что вы возьмете за свою долю акций?» Сделка была заключена на миллион долларов – сумму, которую Эндрюс счел чрезвычайно щедрой, но, когда акции взлетели в цене в более поздние годы, Эндрюс почувствовал себя обманутым и в 1879 г. дал показания не в пользу Рокфеллера на слушаниях комитета Хепберна.
Рокфеллер был готов выслушать все, но лишь на немногое давал ответ. Фредерик Гейтс писал: «Если он был мил и точен в выборе слов, он был мил и точен в выборе моментов, когда нужно помолчать». Он всегда держал своих партнеров на расстоянии вытянутой руки, они не были его близкими друзьями. Одним из его любимых наставлений в библейском стиле было такое: «Не будь хорошим парнем. Я люблю своих ближних и испытываю к ним большой интерес. Но не будь компанейским, всегда готовым подключиться и стать одним из толпы. Будь сдержанным. Будь очень сдержанным». Никто не мог бы принять Рокфеллера за «хорошего парня». Его переписка с партнерами отличается безличностью, отсутствием добродушных шуток, которые обычно можно найти в деловом общении между друзьями. За исключением таких формальных замечаний, как «берегите здоровье» и «непременно возьмите отпуск», он очень мало участия проявлял к человеку.
Над другими членами иерархии Рокфеллер не имел преимуществ, а был просто первым среди равных и стремился добиться своего путем рассуждений. Подобно Наполеону, он приветствовал споры, но, в отличие от Наполеона, не стремился победить в каждом споре. Он часто уступал своим коллегам.
Казалось, чувство юмора совершенно отсутствовало в его точном, лишенном фантазии разуме. Его сардонические замечания были тем, что ближе всего напоминало юмор. Так, в процессе удушения крошечной компании Tidewater он написал Пейну, что «мы не унываем, но надеюсь, что каким-то образом у нас останется что-нибудь ценное в бизнесе, который мы с таким трудом строили». И опять в письме Уильяму Уордену: «Прилагаю письмо от Льюиса Мередита. Я не знал, что в Филадельфии живет такой мудрый человек». Никто никогда не видел, чтобы он громко смеялся. Как описывала Рокфеллера сестра его жены Люси Спелман, он был «сдержанно-веселый». О его непреклонности в бизнесе свидетельствовала скрытность, которая стала почти навязчивой идеей. Он утаивал информацию о компании от своих коллег, говоря: «Вам лучше не знать. Вас могут вызвать повесткой для дачи показаний в комитет конгресса». Служащих инструктировали не обсуждать дела компании за ее пределами; если они делали это, то рисковали быть уволенными.
Возможно, для просвещенного эгоизма он был лучшим работодателем, чем любой другой. Зарплаты были выше обычного, чтобы привлекать способных людей. Даже занимающий самое низкое положение мальчик-посыльный считался кирпичом в структуре, и его отправляли за борт, если он не оправдывал ожиданий. Больше, чем шкалу заработной платы, рабочие ценили постоянную занятость, которую давала «Стандарт ойл», и продуманную политику продвижения по карьерной лестнице. На годы опережая американскую промышленность, Рокфеллер установил программы дополнительных льгот. Еще до того, как были приняты законы о компенсации рабочим, он оплачивал больничные расходы при несчастных случаях и выплачивал половину положенной зарплаты. В 1903 г. он ввел пенсионный план, хотя изначально он немногим помог: люди, проработавшие в компании двадцать пять лет, в возрасте шестьдесят пять лет получали 25% средней заработной платы за последние десять лет. Политика по отношению к персоналу компании стала заметно теплее после того, как «Стандарт ойл» вступила в конфликт с правительством. В пародии на одного сотрудника в 1907 г. обсуждалась более либеральная политика «с тех самых пор, когда они нанесли тебе тот удар в Сент-Луисе» – ссылка на антитрастовое судебное разбирательство.
Утверждалось, что это неправда, будто «Стандарт ойл» во времена траста не имела проблем с рабочими; но верно то, что забастовок было мало и они носили локальный характер. Рокфеллер отказался поддерживать профсоюзное движение. Он поощрял шпионскую деятельность среди своих рабочих. Когда агент выявлял агитатора, то того переводили на новое место, где он не мог причинить никакого вреда. Рокфеллеру был свойствен истинный дух отеческой заботы, он лучше всех знал, что является благом для рабочего. Однажды он объяснил, почему не давал своим служащим в усадьбе Покантико выходной в День труда: «Вместо того чтобы тратить деньги на увеселения, мои служащие будут иметь возможность добавить кое-что к своим накоплениям. Если бы они получили выходной, деньги могли бы быть потрачены неразумно». Без сомнения, Рокфеллер поддержал бы классическое замечание промышленного магната Джорджа Баера: «Права и интересы трудящегося человека будут защищены, и о них будут заботиться не рабочие агитаторы, а христиане, которым Бог в своей бесконечной мудрости дал власть над имущественными интересами этой страны…»
В то время как Рокфеллер был безжалостным конкурентом без притворства, трудно привести доказательства того, что он обманул кого-либо под надуманным предлогом.
Единственный пример позорного поведения, который сумела найти Ида Тарбелл – и она использовала его на полную катушку, – были его деловые отношения с колоритным Джеймсом Корриганом, который в партнерстве с Фрэнком Рокфеллером купил Franklin Iron Mining Company в Висконсине, но попал в финансовую передрягу во время депрессии после 1893 г. Он разместил 2500 акций «Стандарт ойл», находившиеся в его собственности, в качестве обеспечения по кредитам, полученным у Рокфеллера, которые Рокфеллер взял по 168 долларов за акцию. Два года спустя акции продавались уже по 500 долларов за штуку, и Корриган подал в суд иск. Его обвинения Ида Тарбелл сделала достоянием гласности. Он утверждал, что Рокфеллер солгал насчет стоимости акций, чтобы заполучить их по выгодной цене. Он обвинял Рокфеллера в том, что тот сказал ему, будто траст не зарабатывает деньги, что он находится в жесточайшей конкуренции, которую когда-либо вел, и что в казне нет излишков.
В рассказе мисс Тарбелл был преуменьшен тот факт, что трое третейских судей в 1899 г. приняли решение в пользу Рокфеллера и что их вердикт был поддержан Верховным судом штата Огайо. После того как история, изложенная мисс Тарбелл, появилась в McClures, адвокат Рокфеллера Вирджил П. Клайн опубликовал части отчета третейских судей, демонстрировавшие, что Рокфеллер предлагал дать Корригану всю имевшуюся информацию о стоимости акций, но Корриган не счел возможным воспользоваться этим. Он был далек от того, чтобы хотеть завладеть большим числом акций по дешевке; факты показали, что он немедленно выложил их на рынок и через девяносто дней продал половину из них за цену чуть выше, чем он заплатил.
Эта ссора привела к непоправимому разрыву отношений с Фрэнком Рокфеллером, который вывез тела двух своих детей с семейного кладбищенского участка в Кливленде, чтобы они не лежали рядом с его старшим братом. Больше всего во время своей смертельной болезни в 1917 г. Фрэнк боялся, что его старший брат навестит его. За последние пятнадцать лет его жизни его высказывания о старшем брате были самыми резкими в публичной печати.
Рокфеллер лишь сказал: «Бедный Фрэнк. Я держал его на руках, когда он был младенцем». Еще более удивительно обнаружить в исследовании «Стандарт ойл», проведенном Ральфом и Мьюриэл Хиди, записи о том, что с 1899 до 1912 г. – года после разрыва – Фрэнк числился на жалованье вице-президента, хотя он не работал. Можно только строить догадки относительно того, что за этим стоит.
Давайте обратимся к другой стороне жизни Рокфеллера – религиозной. Его растущее богатство не повлияло на регулярное посещение баптистской церкви на Эвклид-авеню в Кливленде и баптистской церкви на Пятой авеню в Нью-Йорке. Пока он жил в Кливленде (после 1884 г. он проводил в Форест-Хилл только лето), он был руководителем воскресной школы. Классы его воскресной школы были большими (заполненными соискателями работы), и было много интересного в том, что имел сказать Рокфеллер. Писатель Джон М. Сиддалл рассказал, как во время своей работы начинающим репортером в Кливленде он посетил класс воскресной школы, и Рокфеллер заметил его, когда тот делал стенографические записи. Это был сбивчивый разговор; потом этот титан сел рядом с Сиддаллом и попросил его о любезности «укоротить» разговор и «привести его в порядок». Спустя несколько недель в трамвае (он ездил в трамваях в Кливленде и в надземке – в Нью-Йорке) Рокфеллер узнал Сиддалла и, пожимая ему руку, сказал: «Вы так отшлифовали ту речь, что получилось первоклассно. Спасибо».
Наверное, из-за его скромности у нас есть записи лишь немногих бесед, но они, похоже, проходили в очень светской манере и касались больше практических подходов к жизни, нежели богословских тем. Следующий текст, видимо, является подлинным отрывком из разговора, в котором Рокфеллер сравнивал инвестиции в спасение с инвестициями в бизнес: «Когда вы приходите в церковь и объединяетесь с нею, вы должны вкладывать что-то в нее. Когда бизнесмены начинают заниматься производством газовых светильников, или оконного стекла, или множества других вещей, которые мы видим вокруг нас, каждый человек вкладывает сколько-нибудь денег в это предприятие. Пропорционально тому, что они вкладывают, они получают доход или дивиденды. Нет необходимости вкладывать большое количество денег в эту работу, частью которой вы становитесь, но, чтобы в целом были достигнуты наилучшие результаты, необходимо, чтобы каждый внес свой вклад. Будь это деньги или что-то еще. Вложите что-нибудь. И в соответствии с вашим вкладом тем больше будут ваши дивиденды спасения».
Х.Л. Менкен, который неуважительно относился к земным успехам, видимо, искренне восхищался Рокфеллером. Однажды он отдал ему дань уважения:
«Самой интересной чертой Рокфеллера в последнем анализе является его верность этой простоватой и нелепой вере. Большинство американцев, когда они накапливают деньги, взбираются вверх по золотым лестницам ближайшей епископальной церкви, в которой грубый Яхве из лесной глуши подвергается шлифовке и облагораживается, и говорит на просторечном языке с английской А. Но Рокфеллеры верят в первобытного бога дождя из американской глубинки и не стыдятся его. Библейского ада для них вполне достаточно».
Из двух векторов его существования за пределами его семьи – зарабатывания денег и религии – можно выбрать эпизод, который демонстрирует, который из них оказывал наиболее значимое влияние. Во время кризиса с цистернами на месторождении Брэдфорда в 1878 г. благочестивый Боствик пришел в ярость, потому что вагоны-цистерны загружали в воскресенье. Он обратился к Рокфеллеру, указав на то, что вагоны загружают для Кливленда в святой день. Он был уверен, что Рокфеллер поддержит его, но ошибся, и ему пришлось уступить. Он написал Рокфеллеру: «И хотя я не согласен с вами и другими в том, что мы имеем моральное право делать это, я отдам распоряжение».
Рокфеллер был не единственным богобоязненным прихожанином среди новых королей промышленности. Большинство из них были такими. Дж. П. Морган был величайшим мирянином епископальной церкви, и его голос был слышен в хоре голосов, поющих гимны в церкви Святого Георгия. Дэниэл Дрю проводил часы в уединенных молитвах. Джей Кук торжественно соблюдал Шаббат и убеждал своих служащих делать то же самое. Удивительно изобретательный Торстейн Веблен задумался над этой связью и нашел ответ, как и другие, в антропологии: «хищнический» инстинкт был пережитком варварских времен, и современные завоеватели денег совершали подношения, чтобы умилостивить Бога точно так же, как варвары-предки совершали жертвоприношения, чтобы умилостивить духов. Как бы то ни было, язычество было редкостью среди денежных королей.
Рокфеллер считал себя добрым христианином – Integer vitae scelerisque purus[5]. Самый жестокий удар был нанесен, когда священник его собственной баптистской церкви на Эвклид-авеню сказал во время спора о «запятнанных деньгах»: «Люди обвиняют господина Рокфеллера в том, что деньги, которые он давал церкви, были крадеными, но он положил их на алтарь и тем самым освятил их». По мнению Рокфеллера, он эти деньги не украл.
По правде говоря, господствовавшее религиозное мировоззрение освящало богатство. Как объяснил Р.Х. Тоуни в книге «Религия и подъем капитализма», кальвинистский подход, «пуританская этика» состояли в том, что человек выполняет план Божий, избегая праздности, производя всевозможные товары мира и накапливая богатство для своей семьи. В свою очередь, богатство было признаком Божьей благодати. Когда Рокфеллер сказал: «Бог дал мне мое богатство», он сказал не больше, чем Коттон Мэзер: «Господа, вы не можете не признать, что именно Господь Бог пожаловал вам богатства, которые вас отличают», или епископ Уильям Лоуренс Массачусетский, который сказал: «Благочестие находится в союзе с богатством». И разве не сказал Джон Уэсли: «Получайте все, что можете. Копите все, что можете. Отдавайте все, что можете»? Рокфеллер знал и повторял эти слова.
Есть рассказ о лекции на библейские темы в классе воскресной школы, прочитанной Рокфеллером, в ходе которой он рассказал об эпизоде в начале своей карьеры в бизнесе с Морисом Кларком, когда тот отказал в выдаче аванса клиенту даже при том, что это, казалось, означало потерю его бизнеса. Рокфеллер заявил, что он позже узнал, что какой-то банкир организовал запрос на его проверку. По тону разговора было очевидно, что Рокфеллер отождествлял хорошее ведение бизнеса с хорошей религией, и в этом случае его испытывали искушением и грехом, и, подобно святому Антонию, он вышел из испытания с честью.
То, что входило в план Бога, входило и в план Природы. Преобладающий образ мышления был подкреплен переносом новых биологических теорий Чарльза Дарвина на экономическую жизнь. Экономическое общество находилось в развитии; человек поднялся на вершину эволюции благодаря выживанию сильнейших; и борьба каждого за существование играла роль в неизбежном прогрессе. Все это было механистическим и предопределенным. Когда Эндрю Карнеги прочел эссе популяризатора этой теории Герберта Спенсера, он сказал: «Свет хлынул потоком, и все стало ясно».
Рокфеллер, очевидно, действительно искал и нашел социальное оправдание своей деловой карьере на службе своим близким. Он не раз задумчиво называл нефть «светом бедного человека». В 1885 г. он написал одному руководителю о сокращении производственных расходов: «Пусть хорошая работа продолжается. Мы должны всегда помнить, что мы перерабатываем нефть для бедного человека, и он должен получать ее дешевую и качественную».
В 1907 г., когда нападки на него достигли своего пика и его призывали разорвать отношения со «Стандарт ойл», Рокфеллер сделал это заявление через преподобного Роберта С. Макартура из нью-йоркской кавалерийской баптистской церкви: «Я являюсь доверительным управляющим имуществом других людей, вверенным моему попечению по провидению Божьему. И поэтому я считаю своим долгом перед Богом, и людьми, и деньгами, вложенными в мою компанию, продолжать активную деятельность по сохранению его благополучия».
Он не мог бы еще яснее выразить свою веру в то, что его жизнь и карьера были созданы по замыслу Божьему.