Передача Германии под давлением Гитлера Мемельской области послужила для советских властей дополнительным поводом для обращения более пристального внимания в отношении Прибалтийских стран.

Уже 28 марта 1939 года М.М. Литвиновым в адрес трех прибалтийских правительств была направлена нота, в которой подчеркивалась особая заинтересованность Советского Союза в сохранении территориальной целостности, а также политической и экономической независимости государств Прибалтики. Причем в первую очередь это относилось к Эстонии и Латвии, так как после 22 марта Литву стали относить к германской сфере влияния. При этом среди иностранных комментариев относительно этой ноты недостатка в заявлениях о наличии в ней угрозы для продолжения самостоятельного курса Прибалтийскими странами не было. В частности, американский посол в Париже Уильям Буллит назвал ее «чудовищной попыткой установления протектората над Эстонией».

Что же касается реакции на данную ноту самих Прибалтийских государств, то здесь показательным явилось заявление, сделанное в Ревеле 7 апреля, в котором четко прозвучало, что проявленный Москвой «особый интерес» к Прибалтике отнюдь не усиливает уверенность прибалтийских народов в своей безопасности, а, наоборот, порождает только недоверие.

Эстонское правительство, подчеркивалось в этом заявлении, ни добровольно, ни под внешним давлением никогда не согласится с ограничением независимости своей страны. Только оно обладает исключительным правом выносить суждения о том, насколько его действия соответствуют международным обязательствам.

18 апреля министр иностранных дел Эстонии Карл Сельтер, выступая в Ревеле в парламенте, заявил, что отношения Эстонии с Советским Союзом твердо основываются на мирном договоре 1920 года, договоре о ненападении 1932 года и на политике нейтралитета со всеми великими державами. При этом он подчеркнул, что Эстония намерена и впредь всеми силами отстаивать свою независимость и нейтралитет. В ответ на это уже через два дня при участии А.А. Жданова начались крупные весенние маневры советского Балтийского флота.

При этом не исключено, что в Ревеле и Риге расходились во мнении относительно того, откуда для них исходила наибольшая опасность – со стороны Германии или Советского Союза. Причем складывается впечатление, что латвийское правительство по ряду причин больше обращало свои обеспокоенные взоры на Берлин, а эстонское – на Москву.

Об этом свидетельствует содержание целого ряда документов, относящихся к 1938 и 1939 годам. В частности, в июне 1938 года эстонский министр иностранных дел Карл Сельтер проинформировал немецкого посла в Ревеле о том, что Прибалтийские страны договорились не пропускать через свою территорию иностранные войска. Причем о том, что под этими иностранными войсками в Ревеле понимали советские, а не германские части, говорит тот факт, что в июле 1938 года Эстонию посетила немецкая эскадрилья люфтваффе, по случаю визита которой состоялась продолжительная, обстоятельная и очень откровенная беседа эстонского военного министра генерала Николая Реэка с послом Германии. При этом Н. Реэк заверил последнего в том, что Эстония полна решимости противодействовать, включая военные средства, любой попытке прохождения советских войск через свою территорию.

Как подчеркнул эстонский министр, в таком случае Эстония станет сражаться до конца, так как оккупация страны советскими войсками означает потерю ею своей независимости. Поэтому, по мнению Н. Реэка, Советскому Союзу придется хорошенько подумать, стоит ли выделять целых 200 000 солдат для победы над Эстонией в случае начала военного конфликта в Восточной Европе. Ведь Эстония сама способна обороняться в течение довольно продолжительного времени и к тому же рассчитывает на помощь Германии, особенно военной техникой. А поскольку такую поддержку можно оказывать только по морю, то Эстония, исходя из своих интересов, осуществит минирование Финского залива и предпримет ряд других оборонительных мер.

По заверению эстонского министра, Эстония планировала модернизацию старых и строительство новых военных объектов на побережье, для чего ей требовались поставки тяжелой береговой артиллерии. При оценке же действий других стран Н. Реэк заявил, что ожидает таких же оборонительных мер от Финляндии, но с большим скепсисом относится к намерениям Латвии. При этом он не сомневался в том, что опасность для Эстонии исходила не от Германии, а от Советского Союза.

В августе же Карл Сельтер заявил одному немецкому журналисту, имевшему хорошие связи в Берлине, что в случае начала военных действий нападение Советского Союза на Эстонию, если до этого дойдет, произойдет не с востока, то есть не со стороны сухопутной границы, а со стороны моря, что неизбежно нарушит сообщение между Эстонией и Финляндией. Тем не менее, по заверению К. Сельтера, Эстония готова сражаться даже в случае затяжной войны на истощение. При этом от превентивных мер со стороны Германии он категорически отказался.

Стоит также упомянуть, что после Мюнхенской конференции эстонский военный атташе полковник Якобсон в германском министерстве иностранных дел выразил глубокую озабоченность по поводу русофильской позиции латвийских военных. Поэтому, по его мнению, при начале войны эффективного сопротивления от них ожидать не приходилось.

Кроме того, в сводке министерства иностранных дел Эстонии от 8 ноября 1938 года, характеризовавшей позицию Прибалтийских государств во время Судетского кризиса, особо подчеркивалось враждебное отношение латвийской прессы и общественности Латвии к Германии и высказывалось опасение в том, что в случае советского вторжения в латвийские восточные земли Красную армию, возможно, станут встречать с распростертыми объятиями, а у властей Литвы не будет «ни желания, ни возможности для оказания серьезного сопротивления».

Разные геополитические взгляды правительств Эстонии и Латвии отчетливо проявились и на секретном совещании военных министров двух союзных стран в Валке в начале лета 1939 года. На нем латвийский министр обороны Я. Балодис прямо заявил своему эстонскому коллеге Н. Реэку, что в случае начала войны латвийская армия выдвинется к южной границе, так как угроза исходит в первую очередь от Германии.

Именно поэтому министр иностранных дел Латвии В. Мунтерс и стремился получить гарантии от Берлина. Не случайно во время своего визита в Берлин в сентябре 1938 года он подчеркнул, что Латвия, безусловно, окажет сопротивление советскому вторжению. Однако от немецкого правительства она ожидает гарантий нейтралитета Германии в отношении Прибалтийских государств в той форме, в какой это было сделано применительно к Бельгии в октябре 1937 года.

Однако Гитлер таких гарантий не дал. Более того, германское министерство иностранных дел ясно дало понять нежелательность в сложившихся условиях приема В. Мунтерса Риббентропом и Гитлером, о котором вскоре после своего визита начал хлопотать латвийский министр. Поэтому возник вопрос: насколько можно было верить заявлениям Германии о ее нейтралитете?

В этой связи необходимо заметить, что газета «Правда» еще 21 июня 1938 года отмечала, что попытка прикрыться нейтралитетом не спасет небольшие Прибалтийские государства от опасностей, которые возникнут в случае войны между великими державами. По-видимому, нейтралитет Прибалтики, которого еще недавно добивались Советы, тогда перестал их устраивать.

Как бы то ни было, миролюбивые заявления в адрес Прибалтики не ввели в заблуждение правительства Прибалтийских стран. На своей IX конференции в Ковно в начале февраля 1939 года министры иностранных дел всех трех государств пришли к однозначному выводу, что интересам их стран в наибольшей степени отвечает именно ориентация на нейтралитет во внешней политике.

К тому же ввод германских войск в Чехословакию в марте 1939 года подвигнул мировую общественность к обсуждению вопроса о безопасности Прибалтийских государств. Так, в начале апреля американский президент Франклин Делано Рузвельт направил Гитлеру специальное послание с просьбой сделать заявление о ненападении на страны, которые чувствовали для себя угрозу со стороны Германии, что заставило Гитлера высказать свою конкретную позицию по данной проблеме. Причем на его прямой запрос ряду государств, в том числе и Прибалтийским, относительно того, чувствуют ли они угрозу, исходящую для них от Германии, Эстония и Литва дали отрицательный ответ. Правительство же Латвии заявило, что оно готово к свободному обмену мнениями по этому вопросу и намерено строго придерживаться политики нейтралитета.

В результате вскоре начался обмен мнениями с Эстонией, министр иностранных дел которой К. Сельтер предварительно проконсультировался по данному вопросу в министерстве иностранных дел Великобритании. Причем Лондон, где планировалось провести этот обмен мнениями, обсудил проблему предоставления гарантий безопасности Прибалтийским странам в русле их политики нейтралитета с Москвой.

Стоит также заметить, что в Ревеле хватало политиков, видевших в ориентации на Германию наилучшую защиту от угрозы со стороны Советского Союза. Причем целесообразность пактов о ненападении, высказанная в ходе дебатов по данному вопросу эстонской стороной, была поддержана Гитлером в его речи от 15 апреля.

Затем 4 мая начались эстонско-латвийские переговоры, в ходе которых обе стороны заявили о необходимости сохранения союза обеих стран, достигнутого еще в 1923 году. Причем участвовавшие в них представители Германии по этому вопросу проявляли сдержанность до тех пор, пока не был достигнут определенный компромисс. При этом, похоже, имевшиеся до той поры разногласия между двумя наиболее близкими прибалтийскими союзниками в вопросе отношения к Германии удалось преодолеть. В результате 7 июня 1939 года в Берлине были подписаны немецко-эстонский и немецко-латвийский пакты о ненападении, а на следующий день Гитлер принял посланцев обеих стран и подчеркнул важность развития двусторонних экономических связей.

В связи с этим возникает необходимость ответить на вопрос: действительно ли Гитлер рассматривал тогда Прибалтийские государства только в качестве экономических партнеров Германии или преследовал далекоидущие цели?

Отвечая на него, следует напомнить, что Прибалтика начала упоминаться в экспансионистских планах Гитлера довольно давно, причем всегда в контексте отношений с Россией. На нее и граничащие с ней государства он нацеливался еще в «Майн кампф», раскрывая программу завоевания «жизненного пространства» в Восточной Европе. Причем во второй его книге, написанной в 1928 году[54], тоже содержались подобные высказывания, когда речь шла о «западных граничащих с Россией областях». «То, чем для Италии является Средиземное море, – утверждал он, – для Германии служит восточное побережье Балтийского моря».

В беседе же с премьер-министром Королевства Югославии Миланом Стоядиновичем 17 января 1938 года Гитлер вообще заявил, что Адриатика и Балканы его не привлекают, поскольку интересы Германии распространяются на Северное и Балтийское моря. А в доверительной беседе с германским послом в Риме Гансом Георгом фон Макензеном в апреле 1938 года Гитлер подчеркнул, что «после решения вопроса с судетскими немцами очередной целью Германии становится Прибалтика. Над не принадлежащими к немецкой национальности людьми властвовать мы не хотим, но уж если придется, то только над теми, кто проживает в приграничных государствах».

В директиве германскому вермахту от 11 апреля 1939 года, в которой говорилось о предполагаемых военных действиях против Польши, прямо отмечалось, что «позиция приграничных государств будет определяться исключительно военным превосходством Германии». А судя по записям адъютанта Гитлера Рудольфа Шмундта, при обсуждении польского вопроса 23 мая 1939 года Гитлер заявил: «Применительно к нам речь идет о расширении жизненного пространства на востоке, решении продовольственного вопроса и прибалтийской проблемы». При этом он отметил, что тщательное управление прибалтийским хозяйством немцами «позволит создать значительные запасы продуктов питания».

В предназначенной же для широкой общественности речи 28 апреля Гитлер, хотя и подчеркнул роль Прибалтийских стран как важных торговых партнеров Германии, в то же время заметил, что по этой причине она заинтересована в том, чтобы в них процветала деятельность независимых и самостоятельных наций.

Такие и подобные им высказывания Гитлера позволяют сделать вывод о том, что Третий рейх проводил целенаправленную политику, направленную на аннексию Прибалтики. При этом складывается впечатление, что политический интерес Гитлера к Прибалтийскому региону вытекал в основном из его планов в отношении Советского Союза и расстановки сил на мировой арене. Поэтому для него в 1939 году в Восточной Европе на первый план выдвигалось решение польского вопроса, а прибалтийские проблемы играли лишь второстепенную роль. Он был готов завуалировать свои интересы в Прибалтике и сделать в отношении нее временные уступки Советскому Союзу, чтобы добиться успеха в другом месте.

В эту схему, где Прибалтийским странам в планах Гитлера отводилась роль марионеток по налаживанию временного сотрудничества с СССР, вполне вписывался визит в Эстонию начальника германского Генерального штаба сухопутных войск Франца Гальдера, прибывшего туда в ответ на визит в Германию в 1937 году эстонского начальника Генерального штаба Н. Реэка. Он прилетел в Ревель на самолете 25 июня в сопровождении тогдашнего начальника оперативного отдела майора Ганса Кребса, ставшего впоследствии в 1945 году последним начальником штаба Верховного командования сухопутных войск вермахта.

Ф. Гальдер провел переговоры с главнокомандующим эстонской армией Й. Лайдонером и премьер-министром Эстонии К. Ээнпалу, посетил военные объекты вблизи Ревеля и был принят президентом К. Пятсом в замке Орро в Вирланде. Однако его просьбу побывать на военных объектах на эстонско-советской границе возле Нарвы осторожный Й. Лайдонер не удовлетворил. А утром 29 июня Ф. Гальдер вылетел в Хельсинки.

Сейчас достоверно известно, что тогда Ф. Гальдер не делал никаких явных предложений политического или военного характера. По слухам же, он ограничился просьбой о позволении создать немецкую военно-морскую базу на острове Эзель, договорился о посещении в июле 1939 года броненосного крейсера «Адмирал Хиппер» в Ревеле и придал политический характер регулярно поддерживавшимся связям начальника германского абвера адмирала В.Ф. Канариса с главой эстонского разведывательного ведомства. Однако все это проходило в русле большой политической игры, развернувшейся тогда на мировой арене.

В то время существование Прибалтийских государств еще не зависело исключительно от решений двух великих тоталитарных держав – Германии и Советского Союза. Альтернативе немецкого или советского на них влияния противостояла позиция западных стран. И именно поэтому летом 1939 года прибалтийский вопрос приобрел столь большую значимость в международных отношениях, когда он стал центральным пунктом повестки дня переговоров Англии и Франции с Москвой.

Еще 18 апреля 1939 года в палате общин английского парламента заместитель министра иностранных дел Великобритании Рэб Батлер подтвердил гарантии, обещанные Польше 31 марта и Румынии 13 апреля того же года. Однако при этом он подчеркнул, что на Прибалтику британское правительство распространять такие же гарантийные обязательства не намерено.

За несколько же дней до этого Англия предложила Советскому Союзу провести переговоры, которые начались в виде встреч дипломатов и обмена нотами. Причем в ходе них становилось все более очевидным, что Москва намеревалась включить в планируемую систему безопасности не только Польшу и Румынию, но и Прибалтийские страны даже в том случае, если они от этого откажутся.

Конечно, такие подробности вряд ли были известны генералу Й. Лайд онеру, когда он с 17 по 24 апреля пребывал в Польше с официальным визитом и обсуждал планируемые польские гарантии Прибалтийским странам. При этом мечты Польши о воссоздании некогда могучего государства мешали ей трезво взглянуть на реальное положение дел. А ведь тогда она в лучшем случае могла стать лишь объектом, но никак не субъектом международных гарантий. Й. Лайдонер же, покидая Польшу, только подчеркнул наличие для поляков и прибалтов общих интересов и угроз.

Однако вернемся к переговорам Англии и Франции с Советским Союзом. На них французское правительство первым, еще 22 апреля, поддержало требование СССР о предоставлении гарантий государствам даже вопреки их желанию. А вот английские власти, хотя и согласились 22 мая заключить договор с Советским Союзом о взаимной помощи, посчитали предоставление гарантий третьим странам против их воли неприемлемым.

Понимание причин подобной позиции Англии побудило Москву возобновить 17 мая дипломатические переговоры с Германией. С этого момента И.В. Сталин начал отрабатывать запасные варианты, и так продолжалось до тех пор, пока такая захватывающая закулисная дипломатическая двойная игра не пришла в августе к логическому концу и не стала достоянием общественности. Причем центральное место в ней, вплоть до начала Второй мировой войны, отводилось польскому вопросу. Однако наряду с ним И.В. Сталин с самого начала придавал немаловажное значение и прибалтийскому вопросу.

Здесь стоит отметить, что И.В. Сталин осторожно высказался о готовности начать переговоры с Гитлером еще 10 марта 1939 года в своей речи на открытии XVIII съезда ВКП(б). Сами же переговоры между Берлином и Москвой начались в апреле, причем сначала на низовом дипломатическом уровне. При этом стороны старались тщательно прощупать позиции друг друга, не привлекая к этому внимания мировой общественности, позволяя сделать ее достоянием только то, что между Советским Союзом и Германией с начала года начались переговоры экономического характера. Более того, они с самого начала стремились переключить ее внимание на переговоры Советского Союза с Англией и Францией, вступившие в новую фазу после визита 15 июня в Москву помощника заместителя министра иностранных дел Великобритании Уильяма Стрэнга.

29 июня под давлением Франции Англия отказалась от выдвигавшихся ею ранее требований, а 1 июля правительства Великобритании и СССР объявили о своей готовности предоставить совместные гарантии Прибалтийским странам. Эти гарантии предполагалось включить в секретный дополнительный протокол к готовящемуся к подписанию пакту о безопасности без предварительного согласования с властями соответствующих стран.

При этом обращает на себя внимание то обстоятельство, что в ходе обсуждения взаимосвязи политических соглашений с военной конвенцией стороны взяли на вооружение высказанное В.М. Молотовым понятие так называемой «косвенной агрессии». Причем в Лондоне прекрасно понимали опасность такой формулировки, которую Эстония решительно опротестовала в меморандуме от 10 июля. Ведь она практически предоставляла Советскому Союзу право вмешиваться во внутренние дела соседних государств. Не случайно в тот же день министр иностранных дел Эстонии К. Сельтер весьма ясно дал понять английскому поверенному в делах, что при определенных условиях он не исключает готовности Германии включить Прибалтийские государства в зону советских интересов.

Однако английское правительство предпочло проигнорировать данное предостережение, опасения общественности в своей стране и французских властей. В результате 22 июля В.М. Молотов с большим удовлетворением отметил принятие Лондоном предложенной им формулировки. Поэтому заявление 31 июля заместителя министра иностранных дел Великобритании Р. Батлера в палате общин английского парламента о том, что в центре внимания проходивших тогда переговоров с советским правительством находился вопрос, связанный с недопущением ущерба независимости Прибалтийских государств, являлось не более чем простым сотрясением воздуха.

Все это предоставило возможность начать переговоры между военными экспертами, которые прошли в Москве с 12 по 23 августа. Причем на них советские представители сразу же выдвинули конкретные территориальные притязания в отношении Прибалтики, такие как передача СССР прибалтийских островов и важнейших морских портов. Однако прийти к единому мнению помешала позиция Польши, которая категорически отказалась предоставить Красной армии право прохода через свою территорию.

Тем временем для советских властей нарисовались более реальные перспективы при переговорах с противоположной стороной. Не случайно 20 августа И.В. Сталин изъявил готовность СССР пойти навстречу предложениям Гитлера о заключении германо-советского пакта о ненападении. В итоге 23 августа И. фон Риббентроп прибыл в Москву, и в тот же день между двумя главными идеологическими противниками этот сенсационный пакт вместе с секретным протоколом был подписан. В последнем как раз и содержались роковые положения, ставившие под вопрос существование независимых Прибалтийских государств, а также разграничившие зоны интересов Германии и Советского Союза, в том числе в Прибалтике.

Ведь в промежутке между 26 июля и 3 августа 1939 года в Берлине было принято решение купить готовность Советского Союза к подписанию пакта о ненападении за счет различных уступок, в том числе и по прибалтийскому вопросу. И если еще 26 июля германский представитель говорил о необходимости уважения целостности Прибалтийских стран, то уже 3 августа посол Германии граф Вернер фон дер Шуленбург заявил В.М. Молотову, что Гитлер готов уважать «жизненно важные советские интересы в Прибалтике».

Действуя согласно полученной в Берлине инструкции, фон Риббентроп сразу же предложил разграничить интересы сторон по Западной Двине, что нарушало целостность Латвии даже при учете старой провинциальной границы царских времен и означало ее раздел. Со своей стороны в ходе переговоров И.В. Сталин настаивал на получении контроля над незамерзающими курляндскими портами Виндау (Вентспилс) и Либау (Лиепая).

При этом немецкая сторона была настолько заинтересована в достижении соглашения, что Риббентроп по телеграфу попросил Гитлера наделить его полномочиями по пересмотру границы разграничения зон влияния по Западной Двине в пользу Советского Союза. В результате в секретном протоколе появился пункт под номером 1, который гласил: «В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы по отношению Виленской области признаются обеими сторонами». То есть наряду с Финляндией в зону советского влияния вошли Эстония и Латвия, а Литва с учетом литовских интересов в Виленской области была отнесена к зоне влияния Германии.

Затем во время второго визита Риббентропа в Москву в сентябре 1939 года, то есть уже после начала войны и разгрома Польши, советская зона влияния была вновь расширена. В секретном протоколе к советско-германскому договору о дружбе и границе от 28 сентября 1939 года Советский Союз с целью установления контроля над Литвой отказывался в пользу Германии от какой-либо доли исконно польской территории к западу от линии Керзона 1919 года. Однако несколько литовских районов возле города Мариямполе для сглаживания острых очертаний так называемого «сувалкского угла» передавались в зону влияния Германии. Таким образом, судьба трех Прибалтийских государств была отдана на откуп произволу И.В. Сталина.

Свершившийся факт раздела Восточной и Центральной Европы по сферам интересов Германии и Советского Союза некоторые историки считают результатом готовности признать вхождение Прибалтийских стран в зону советских интересов, высказанной накануне 23 августа Англией и Францией. Во всяком случае, в исторических исследованиях по этому поводу у ученых имеется немало разногласий.

На наш же взгляд, И.В. Сталин вкладывал в понятие «сфера интересов» одинаковое значение, что для Англии и Франции, что для Германии, и в равной степени учитывал эти интересы в политике насаждения советской власти. В то же время важно понимать, что и 23 августа, и 28 сентября он был согласен с позицией своего немецкого партнера, так как исходил из общих с ним тоталитарных взглядов на власть.

При этом Англия и Франция в своих переговорах в период с июня по август 1939 года, хотя и были вынуждены признать приоритет советских интересов в Прибалтийском регионе, отнюдь не подразумевали под этим согласие на осуществление в Прибалтике советизации. Причем к Англии это относилось в большей степени, чем к Франции.

В этой связи, естественно, должен был возникнуть вопрос: а имелись ли реальные возможности противостоять советским амбициям в случае достижения вышеназванного соглашения? Однако актуальным он стал лишь в 1944–1945 годах.

Здесь же заметим только, что заключение германо-советского пакта о ненападении явилось для правительств Эстонии, Латвии и Литвы полной неожиданностью. Причем их замешательство было бы еще сильнее, если бы они узнали содержание дополнительного протокола, чья секретность строго соблюдалась как Берлином, так и Москвой. О нем крайне скупо были проинформированы даже немецкие дипломатические представительства в прибалтийских столицах.

Довести информацию о разделе Прибалтики по сферам интересов до послов в Прибалтийских странах фон Риббентроп счел возможным только 7 октября 1939 года, причем лишь при личной с ними встрече и при соблюдении всех мер секретности. При этом им были даны строжайшие указания воздерживаться от каких-либо комментариев по данному вопросу.

Что касается советской стороны, то поводом для осуществления первого шага в реализации ее требований послужил инцидент, произошедший 18 сентября. Дело заключалось в том, что польская подводная лодка «Ожел» («Орел»), ускользнув от германских военно-морских сил, добралась до порта Ревеля, где очень корректно была интернирована эстонскими властями. Однако вскоре она тайно покинула этот порт и всплыла в Англии.

Этот инцидент и использовало советское правительство в качестве повода для оказания на Эстонию серьезного давления. Уже на следующий день В.М. Молотов сообщил эстонскому посланнику, что Советский Союз больше не может признавать суверенитет Эстонии над ее прибрежными водами и поэтому берет защиту морского пространства на себя. После этого корабли советского военно-морского флота сразу же вошли в эстонские территориальные воды, а советские самолеты вторглись в воздушное пространство Эстонии.

Конечно, эстонское правительство в полной мере осознавало всю серьезность сложившейся ситуации. Поэтому 21 сентября оно приняло решение воздержаться от какого-либо применения военной силы и добиваться разъяснений в ходе прямых переговоров с Кремлем.

С этой целью 23 сентября в Москву и прибыл эстонский министр иностранных дел К. Сельтер. Однако В.М. Молотов сразу же заявил ему, что советское правительство требует от Эстонии предоставления права на размещение советских военных баз и заключения военного союза. Причем эти базы должны были располагаться в Пернау (Пярну) и Ревеле. Когда же К. Сельтер стал ссылаться на эстонский нейтралитет, то В.М. Молотов данное обстоятельство просто проигнорировал. Причем его ответ прозвучал в духе давних притязаний царской России на Балтийское море и содержал намеки на поддержку выдвинутых СССР требований со стороны просоветских элементов в самой Эстонии. При этом он заметил, что помощи от Англии Эстонии ожидать не приходится, а что касается Германии, то ее руки связаны на Западе. Не обошлось также и без угроз, что в случае отказа Эстонии от удовлетворения советских требований Советский Союз добьется их исполнения даже вопреки воле Ревеля.

Для ответа на советский ультиматум Эстонии дали три, максимум четыре, дня. Поэтому 26 сентября эстонское правительство решило в принципе принять выдвинутые СССР требования, но при этом ни при каких обстоятельствах не допустить размещения его военной базы в Ревеле. Однако, как следует из записей, сделанных К. Сельтером, когда эстонская правительственная делегация отправилась в Москву для подписания соответствующего пакта, она была буквально ошеломлена явно сфабрикованным сообщением о том, что в ночь с 27 на 28 сентября возле Нарвы объявилась еще одна подводная лодка неизвестного происхождения и торпедировала советский пароход. Поэтому, говорилось в нем, в изменившихся условиях советское правительство вынуждено пойти на размещение своих войск в различных местах в глубине эстонской территории. Если же это дополнительное требование в ходе переговоров для эстонской стороны окажется неприемлемым, то, учитывая готовность Германии пойти на компромисс по литовскому вопросу, И.В. Сталин проявит гибкость на встрече с фон Риббентропом, находившимся тогда в Москве с повторным визитом.

В результате договор о взаимной помощи между Эстонией и Советским Союзом был парафирован в предложенном СССР варианте и подписан 28 сентября. По нему советские военные базы разместились на островах Эзель (Сааремаа) и Даго (Хийумаа), а также в городе-порте Палдиски. Причем занимаемая ими территория была объявлена арендованной. При этом декларировалось, что это совершенно не затрагивало суверенные права Эстонии, особенно в плане ее экономики и государственного устройства.

По аналогии с действиями в отношении Эстонии советские власти вынудили заключить военные союзы с Кремлем и Латвию с Литвой. Причем министра иностранных дел Латвии В. Мунтерса 2 и 3 октября принимал не только В.М. Молотов, но и И.В. Сталин, который помнил его еще по предыдущему визиту в Москву в 1937 году, когда В. Мунтерс был еще недостаточно опытен в вопросах внешней политики.

В то время прием лично И.В. Сталиным являлся чем-то особенным и воспринимался как награда. При этом то обстоятельство, что И.В. Сталин уже был знаком с В. Мунтерсом, объясняет, почему из трех прибалтийских министров иностранных дел он выбрал именно его.

В ходе приема И.В. Сталин специально повторил известное высказывание относительно выхода России при Петре Великом к Балтийскому морю, которое уже использовал А.А. Жданов в 1936 году. Показательным в сочетании с констатацией того, что у СССР хватит сил для оккупации всей Прибалтики, явился также намек на возможное нападение на нее Германии, к которому следует заранее подготовиться.

В результате подписанный 5 октября латвийско-советский договор почти дословно повторял договор с Эстонией. По нему СССР получал военно-морские базы в Либаве (Лиепае) и Виндаве (Вентспилсе), а также базу береговой артиллерии для защиты Ирбенского пролива.

Что касается Литвы, то ее министр иностранных дел Ю. Урбшис прилетел в Москву 3 октября. Причем в ходе этого визита советскому правительству удалось завоевать Литву с помощью подарка, в котором она была крайне заинтересована. Речь шла об оккупированном к тому времени советскими войсками Виленском крае – Москва согласилась вернуть Литве город Вильно и территорию площадью 6665 км².

Однако Ю. Урбшис не сразу откликнулся на советское предложение, предпочтя сначала убедиться в его поддержке Берлином. Причем он пошел на этот шаг, несмотря на то что В.М. Молотов поведал ему о том, что во время сентябрьских переговоров с Советским Союзом Гитлер пожелал, чтобы несколько литовских районов возле города Мариямполе отошли к Германии. Поэтому помощи от нее ожидать не приходилось.

В конечном итоге 10 октября в Москве литовская делегация и правительство СССР подписали договор о взаимопомощи, который был подкреплен соглашением о передаче Литовской Республике Виленского края. Он тоже предусматривал создание в Литве баз советских сухопутных войск и военно-воздушных сил.

Об итогах переговоров с Прибалтийскими странами В.М. Молотов сообщил в своем докладе на заседании Верховного Совета СССР 31 октября 1939 года, в котором он заявил, что подписанные договоры о взаимопомощи со странами Прибалтики «твердо оговаривают неприкосновенность суверенитета подписавших их государств и принцип невмешательства в дела другого государства… Мы стоим за честное и пунктуальное проведение в жизнь заключенных пактов на условиях полной взаимности и заявляем, что болтовня о советизации Прибалтийских стран выгодна только нашим общим врагам и всяким антисоветским провокаторам».

При занятии территории под оговоренные военные базы частями Красной армии и Военно-морского флота, впервые с 1919 года перешедшими границу крупными силами, никаких инцидентов не произошло. Напротив, население и местные власти вели себя корректно и собранно.

В этой связи, естественно, возникает вопрос: а могли ли в октябре 1939 года правительства Прибалтийских стран не принять ультимативные требования Кремля? Ведь постоянное присутствие воинских частей Красной армии на их территории не могло не восприниматься как серьезный удар по их государственности. К тому же инциденты, связанные с двумя подводными лодками, выглядели как повод для последующего вмешательства во внутренние дела Прибалтийских стран. Причем у эстонских властей хватало аргументов, чтобы противостоять советским притязаниям.

Однако подобное сопротивление повлекло бы за собой военные последствия, на которые Балтийская Антанта пойти не желала. Это ясно продемонстрировали консультации с латвийским правительством, проведенные министром иностранных дел Эстонии К. Сельтером в промежутке между его первым и вторым визитом в Москву. Тогда в Риге посчитали, что советское предложение должно быть принято без каких-либо возражений.

Сейчас можно утверждать, что тогда именно К. Сельтер не питал никаких иллюзий в отношении опасности для независимости Прибалтики, исходившей от возможного вторжения германских войск. С ними он расстался еще в августе 1939 года. Во всяком случае, такой вывод вытекает из содержания его беседы с германским посланником в Ревеле 25 сентября, а также из заявления министра иностранных дел Латвии В. Мунтерса германскому посланнику в Риге от 3 октября, в котором тот привел пессимистические высказывания К. Сельтера. А ведь в то время посланники Германии в Прибалтийских странах еще не были проинформированы о подробностях разграничения зон немецких и советских интересов.

К тому же в случае принятия решения по оказанию военного сопротивления советским требованиям необходимо было согласовать эти действия с властями Финляндии. Однако о чем-то подобном не известно. Поэтому можно предположить, что в ходе оценки рисков такого решения прибалтийские правительства посчитали их слишком большими и в силу этого смирились с неизбежным.

В то же время у эстонской оппозиции в начале августа 1939 года, когда англо-французские переговоры с Москвой еще продолжались, имелась и альтернативная концепция. В частности, Я. Тыниссон считал необходимым отказаться от политики нейтралитета Прибалтийских государств и присоединиться к гарантийному договору между Англией, Францией и Советским Союзом. По согласованию с бывшим министром иностранных дел Эстонии А. Пийпом и соответствующими представителями латвийских властей он намеревался приехать в Хельсинки и провести там переговоры с советскими дипломатами при посредничестве левого финского политика эстонского происхождения госпожи Хеллы Вуолийоки. Однако после подписания 23 августа советско-германского пакта этим планам сбыться было уже не суждено.

В те судьбоносные дни беспокойство у многих прибалтийских политиков, особенно тех, кто привык мыслить в историческом ключе, вызвала еще одна акция, проводившаяся по договоренности между Берлином и Москвой. Ею являлось переселение в Германию прибалтийских немцев из Эстонии и Латвии, официально осуществлявшееся на основе немецко-эстонского протокола от 15 октября и немецко-латвийского протокола от 30 октября.

При этом следует отметить, что прибалтийские немцы после грянувшего как гром среди ясного неба пакта Молотова-Риббентропа опасались его последствий в плане усиления советского давления больше эстонцев и латышей. И Гиммлер не случайно громогласно заявил о намерении Германии помочь годной для военной службы прибалтийской молодежи и засветившимся в сотрудничестве с германскими политическими инстанциями политикам немецкой национальности своевременно избежать преследований со стороны советских властей, переселив их на территорию рейха.

Такое заявление предоставило возможность некоторым политикам из числа прибалтийских немцев, прежде всего рожденному в Риге будущему оберфюреру СС Эрхарду Крегеру, подчеркнуть свою солидарность с соотечественниками и осуществить переселение в Германию всех этнических немцев.

Это переселение осуществлялось строго по графику. Причем старшее поколение в подавляющем большинстве воспринимало его весьма болезненно, испытывая чувства расставания с родной землей и ее семисотлетней историей, которые лишь отчасти притуплялись осознанием своей принадлежности к немецкому народу. Зато молодое поколение встретило данное переселение с большим энтузиазмом и ожиданием новых перспектив в рамках системы, сомнительность которой в политическом, правовом и моральном отношении проявилась лишь значительно позже.

Немцы из Эстонии и Латвии, к которым в дальнейшем добавились и немцы из Литвы, были расселены в отнятых у Польши западных областях, а именно в бывшей провинции Познань, ставшей рейхсгау Вартеланд, и Западной Пруссии. Причем оставленное ими на родине имущество по торговому договору с Германией эстонские и латвийские власти у них выкупили и превратили в государственную собственность. Однако в конце войны этих переселенцев ждала печальная участь – наступление советских войск в январе 1945 года вынудило их бежать на Запад.

Тогда же, в 1939 году, Прибалтийские государства были обеспокоены тем, что после успехов в отношении Эстонии, Латвии и Литвы советские власти начали оказывать давление и на Финляндию, которая по договоренности с Германией оказалась в зоне интересов СССР. Однако, поскольку эта страна находилась в более выигрышном политическом и географическом положении по сравнению с ее соседями в Прибалтике, финское правительство осмелилось отвергнуть наглые требования Кремля. В ответ советские власти денонсировали договор о ненападении, разорвали дипломатические отношения и 30 ноября 1939 года начали боевые действия, вошедшие в историю как Советско-финская (Зимняя) война.

Что же касается Прибалтийских стран, то на проходившей в Ревеле 7 и 8 декабря X конференции их министров иностранных дел было принято постановление о соблюдении строжайшего нейтралитета в советско-финском конфликте. Поэтому представители Прибалтики и воздержались от голосования в поддержку решения Совета Лиги Наций об исключении Советского Союза из данной организации за проявленную им агрессию.

Эстония же с началом финско-советской войны, в дополнение к уже имевшимся на ее территории в соответствии с упоминавшимся ранее договором советским военным базам, была вынуждена отдать в распоряжение Красной армии дополнительные площади, в том числе портовый город Хаапсалу вместе с прилегающими к нему землями. Стало ясно, почему Кремль начал заключать договоры о взаимной помощи именно с Эстонии – с точки зрения обеспечения безопасности Ленинграда и Балтийского флота принадлежавшее ей побережье имело большее значение, чем побережье других Прибалтийских государств. Кроме того, здесь ожидалось самое ожесточенное сопротивление.

Заключение советско-финского мирного договора 12 марта 1940 года было встречено в Прибалтийских странах с большим воодушевлением и облегчением. И на прошедшей в Риге 14 и 15 марта XI конференции министров иностранных дел ее участники вновь высказались за возврат к политике нейтралитета, подчеркнув необходимость более тесного экономического и культурного сотрудничества в рамках Балтийской Антанты.

Однако подобное пожелание Москва встретила с большим недоверием, тем более что тогда в Финляндии возникла идея создания северного оборонительного союза со Швецией и Норвегией. Не случайно, выступая в Верховном Совете СССР 29 марта 1940 года, В.М. Молотов в своем пространном заявлении осудил данный проект и восхвалил заключенные с Прибалтийскими государствами договоры о взаимной помощи. При этом он особо отметил, что они не только не нарушают государственную независимость этих стран, но и способствуют углублению их экономических связей с Советским Союзом. Причем сделано это было для того, чтобы подчеркнуть отсутствие у СССР намерения создавать препятствия в развитии отношений в рамках Балтийской Антанты.