С 1935 года внешняя политика Прибалтийских стран была вынуждена все больше считаться с растущим соперничеством между Германией и Советским Союзом.

Выступая с докладом на VII съезде Советов СССР 28 января 1935 года, председатель Совета народных комиссаров В.М. Молотов для разоблачения агрессивной сущности восточной политики Германии привел цитаты из книги Гитлера «Майн кампф», а 31 марта в газете «Правда» появилась статья Маршала Советского Союза М.Н. Тухачевского, в которой была отмечена опасность быстрого перевооружения германских вооруженных сил. По сведениям маршала, в 1936 году по своей мощи рейхсвер должен был сравняться с Красной армией. И это притом, что территория Советского Союза в десять раз превышала территорию Германии. В этой связи он обратил внимание на недопустимость ослабления советских западных границ.

Используя такую пропагандистскую подготовку, 6 апреля 1935 года М.М. Литвинов послал в Ревель, Ригу и Ковно запрос о готовности Прибалтийских республик заключить с Советским Союзом двусторонние договоры о взаимной помощи. Причем такое предложение Литве было сделано, несмотря на отсутствие у нее общих границ с Советской Россией. Тем не менее 6 мая 1935 года на своей конференции в Риге министры иностранных дел Прибалтийских государств приняли решение о сохранении строгого нейтралитета и отказе от установления более тесных связей с какой-либо великой державой.

При этом показательным явилось то, что схожие с советскими предложениями очень скоро были высказаны и противной стороной. 25 мая Гитлер заявил о готовности Германии заключить договоры о ненападении со всеми европейскими государствами, за исключением Литвы. А вскоре стали распространяться слухи о том, что германское правительство предложило Литве подписать договор о ненападении при условии ее отказа от Мемельской области.

Между тем возросший в последние годы интерес Гитлера к двум другим Прибалтийским государствам стал проявляться все более явно. Причем отмечалось это в основном в двух направлениях – в области двусторонних экономических связей и в вопросе о положении этнических немцев. Правда, во внешней торговле Германии Прибалтийские страны занимали лишь незначительное место. Но для последних Германия приобретала все большее значение в качестве покупателя продовольствия и другого сельскохозяйственного сырья. К тому же с 1935 года германская кригсмарине (военно-морской флот) проявила интерес к эстонской сланцевой нефти и обеспечила себе поставки значительной части ее добычи.

В то же время, по мнению председателя эстонского немецкого культурного управления В. Врангеля, более дружественные отношения Эстонии с Германией по сравнению с латвийско-германскими объяснялись также тем, что в Эстонии благодаря сознательному сотрудничеству властей с руководством немецкой этнической группы удалось устранить психологические трудности, возникшие в ходе политических и социальных преобразований во время борьбы за независимость Прибалтийских государств. Причем сделать это получилось настолько широко, что данные трудности на долгую перспективу перестали служить препятствием в развитии германо-эстонских политических отношений.

При этом тот факт, что латыши проявляли большую враждебность в отношении Германии, чем эстонцы, объяснялся наличием целого ряда причин. Причем одной из них служило то, что в результате русификации образованные слои латвийского населения по сравнению с эстонцами больше приобщились к русскому языку и культуре. К другим же можно отнести печальный опыт, приобретенный в период германской оккупации, которая продлилась в отношении Латвии дольше, чем в отношении Эстонии, проблемы, связанные с переселением немецких колонистов, деятельностью Прибалтийского ландесвера, функционировавшего сначала вне латвийской армии и отчасти против нее, а также большая географическая близость к Германии. Все это способствовало формированию у латышей определенной антипатии или, по крайней мере, сдержанности ко всему немецкому. К тому же принятые в 1934 году латвийским правительством во главе с К. Улманисом враждебные в отношении национальных меньшинств законы вызвали не только возмущение у этнических немцев, но и явное недовольство берлинского правительства.

Это недовольство проявилось в соответствующих предостережениях, высказанных В. Мунтерсу во время его визитов на Вильгельмштрассе[51] в ноябре 1937 и в мае 1938 года. Причем во второй раз он покинул Берлин «особенно задумчивым».

Между тем в Москве к такому вниманию Германии ко внутренним делам Прибалтийских государств отнеслись с большой подозрительностью. В частности, это проявилось в чрезвычайно темпераментной речи первого секретаря Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) А.А. Жданова 29 ноября 1936 года в Москве на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов СССР. Говоря об уязвимом географическом положении Ленинграда, он использовал известное выражение об «окне в Европу», прорубленном Петром Великим в ходе основания города, и подчеркнул, что в последнее время через это окно стало наблюдаться нарастание звериного воя и скрежета зубов фашизма, готовящего войну против Советского Союза.

При этом он заявил, что если в некоторых граничащих с Ленинградской областью небольших государствах, таких как Финляндия, под влиянием крупных авантюристов будет разжигаться ненависть к Советскому Союзу и осуществляться подготовка своей территории в интересах агрессивных действий фашистских стран, то в результате такого в проигрыше останутся сами эти государства. Поэтому малым странам не стоит ввязываться в крупные авантюры. В конце же выступления А.А. Жданова прозвучали многочисленные угрозы в адрес фашизма.

Данная речь подверглась резкой критике не только в финской прессе, но и в официальной ежедневной газете латвийской армии Latvijas Kareivis («Латвийский солдат») от 1 декабря. Подозрения Советского Союза в использовании территории отдельных стран для подготовки плацдарма для нападения на СССР были отвергнуты и другими латвийскими газетами, а также эстонскими изданиями.

Поэтому 2 декабря полномочный представитель СССР в Латвии С.И. Братман-Бродовский был вынужден заверить латвийского министра иностранных дел В. Мунтерса в том, что в выступлении А.А. Жданова не содержалось агрессивных намерений в отношении Прибалтийских стран и что это являлось лишь выдумкой СМИ. Появилось также и заявление ТАСС, в котором официально подчеркивалось, что угрозы А.А. Жданова относились к фашизму как таковому, а не конкретно к странам Прибалтики.

При этом так и остался открытым вопрос, была ли эта речь в советских печатных изданиях, в том числе в газете «Правда» от 1 декабря 1936 года, напечатана дословно или с сокращениями, позволившими убрать неудобные места. Не зря же в прибалтийской прессе приводилось заявление А.А. Жданова о том, что малые государства должны остерегаться ситуации, когда Советский Союз расширит направленное в их сторону окно и с помощью Красной армии посмотрит, что в них реально происходит.

Вместе с тем обращает на себя внимание и тот факт, что в общем контексте выступления А.А. Жданова были затронуты только Финляндия, Латвия и Эстония, но не Литва. Причем, верный наблюдавшейся еще в 1926 году тактике, тогдашний полномочный представитель СССР в Литве М.А. Карский утверждал, что единственной надежной гарантией мира является советско-литовская дружба и что защитить Прибалтийские государства может только Советский Союз.

И хотя в подобном заявлении явно просматривается такое же стремление пробить брешь в солидарности стран Прибалтики, что и в 20-х годах, в Москве все же хватало реализма, чтобы учитывать существовавшее с 1934 года положение дел и говорить о единстве всех трех народов. Это проявилось в ходе различных взаимных визитов 1937 года, во время которых была сделана попытка сгладить негатив, вызванный речью А.А. Жданова, и показать, что его высказывания относились лишь к Германии. В частности, после поездки в 1936 году в Москву начальников Генеральных штабов прибалтийских армий в феврале 1937 года с ответным визитом Ковно, Ригу и Ревель посетил начальник Генерального штаба Красной армии маршал А.И. Егоров. Затем в рижский и ревельский порты зашел советский крейсер «Марат», а после этого турне по городам Прибалтики совершили советские журналисты. При этом в качестве ключевой фигуры прибалтийской внешней политики Советы рассматривали В. Мунтерса, которому предложили в июне 1937 года нанести визит в Москву.

В советскую столицу В. Мунтерс прибыл 15 июня, то есть через три дня после расстрела маршала М.Н. Тухачевского и верхушки красного генералитета в ходе масштабных чисток. Причем так и осталось неизвестным, почувствовал ли гость из Латвии всю жуть царившей в Москве атмосферы показательных процессов и казней.

Как бы то ни было, латвийского гостя сердечно поприветствовал М.М. Литвинов. Причем в своей речи, как и тремя годами ранее в ходе визита министра иностранных дел Эстонии Ю. Сельяма, он особо отметил сложившиеся за последние семнадцать лет добрососедские отношения между двумя странами. При этом М.М. Литвинов подчеркнул, что Советский Союз, исходя хотя бы из географического положения Латвии, очень заинтересован в ее целостности и независимости.

Большое внимание визиту В. Мунтерса уделила и пресса, а 16 июня на устроенном в его честь обеде неожиданно для всех присутствовал даже И.В. Сталин, который затеял с ним оживленную дискуссию по актуальным политическим вопросам. Причем такого уважения до той поры были удостоены только немногие избранные иностранные дипломаты.

Здесь стоит отметить также, что побывавший в июле и августе 1937 года в странах Прибалтики дружески расположенный к Советскому Союзу посол США в СССР Джозеф Эдвард Дэвис отметил преобладающее влияние Англии в Эстонии и наличие больших симпатий к полякам в Латвии. Зато вследствие возникшей угрозы Литве со стороны Германии и Польши литовцы, по его мнению, начали проявлять наибольшее из всех прибалтийских народов дружелюбие к Советскому Союзу.

Причем во время пребывания Д.Э. Дэвиса в Риге В. Мунтерс довел до него содержание состоявшегося несколькими месяцами ранее разговора с тогдашним премьер-министром Великобритании Артуром Невиллом Чемберленом, в ходе которого тот изложил ему план всеобъемлющего мирного урегулирования для Восточной Европы.

Суть этого плана сводилась к тому, чтобы Германия по аналогии с советскими договорами о ненападении с приграничными государствами тоже заключила такие же пакты с Польшей, Румынией и странами Прибалтики, что позволило бы вывести из-под удара находившиеся между Германией и Советским Союзом государства. И такая идея о том, чтобы сбалансировать нейтралитет Прибалтийских и других приграничных стран с западной и восточной стороны на основе взаимных договоров о ненападении, несомненно, была очень плодотворной. Ведь предпосылкой для этого являлась продолжающаяся напряженность в отношениях между Германией и Советской Россией.

Любого обладавшего хорошим чутьем относительно колебаний политического климата уже тогда не могло не охватить беспокойство в связи с изменениями, происходившими в атмосфере Европы. Прибалтийские государства, находившиеся с 1920 по 1936 год, образно говоря, в спокойной лагуне большой политики, вновь оказались в месте формирования штормовых явлений, ведущих к международным столкновениям. 1936–1938 годы характеризовались большим количеством дипломатических визитов и зондированием обстановки, новыми политическими комбинациями и неожиданно открывающимися перспективами.

Долгие годы на прибалтийских восточных границах по ту сторону от Нарвы и Розиттена (Резекне), а также к югу от Чудского озера было более или менее спокойно. Причем то обстоятельство, что каждое лето советские корабли бросали якорь на некотором удалении от берега возле Гунгербурга (Нарва-Йызсуу) под Нарвой, в тиши мирного времени 1925–1936 годов у местного населения и отдыхающих вызывало лишь любопытство. Ведь тогда угроза с востока совсем не ощущалась, и на действия Советской России внимания никто не обращал.

Однако с начала 1936 года обстановка изменилась. В феврале в небе над Дорпатом снова появились советские самолеты, на что эстонские власти заявили протест. С тревогой встретили жители Прибалтики и ноябрьское выступление А.А. Жданова. А с 1937 года, несмотря на визит в Москву министра иностранных дел Финляндии Эйно Рудольфа Холсти, все чаще стали наблюдаться нарушения финско-советской границы советскими летчиками и различные пограничные инциденты. Тогда же в ходе процессов над шпионами была выявлена достоверная информация о тайных большевистских происках, а в январе 1937 года произошел серьезный инцидент на границе между СССР и Эстонией на Чудском озере.

Заключался же этот инцидент в том, что при попытке задержания эстонских рыбаков возникла перестрелка, стоившая жизни двум советским пограничникам. Затем в начале февраля при нарушении границы были застрелены трое эстонцев, что вызвало сильное возмущение у местного населения.

Между тем уже в 1929–1932 годах Советский Союз начал укреплять свои стратегические позиции вдоль границ с Прибалтикой, подводя к ним тупиковые железнодорожные линии, а также возводя оборонительные сооружения, аэродромы и артиллерийские позиции. С этой же целью в конце 1937 года было выведено население из нескольких деревень между Нарвой и Ямбургом, а в начале 1939 года к востоку от Латгалии к границе с Латвией проложены три параллельные тупиковые железнодорожные линии.

Летом же 1938 и 1939 годов Прибалтику и Балтийское море вплоть до Швеции окутали густые клубы дыма, возникшие в результате устроенных советскими властями обширных лесных пожаров в приграничной полосе, и в первую очередь на границе с Финляндией. Причем делалось это для улучшения контроля за приграничной полосой отчуждения. При этом такие тревожные явления сами по себе говорили об обострении ситуации на границах и пробудившемся интересе советского руководства к силовой политике в отношении Прибалтики.

Тем не менее дальнейшее обострение ситуации следует рассматривать в контексте большой мировой политики. В частности, гражданская война в Испании в 1936–1938 годах в международном плане явилась кульминацией идеологического противостояния между Германией и Советским Союзом. Присоединение же к Германии Австрии с молчаливого согласия западных держав привело к укреплению позиций Гитлера в Центральной Европе и послужило основой для действий Польши и Германии в Прибалтике. Эти действия, хотя и не являлись совместными и не координировались из единого центра, осуществлялись по взаимному согласию и в соответствии с согласованным временным графиком.

Так, воспользовавшись небольшим инцидентом на литовско-польской демаркационной линии в Виленской области, польское правительство, выдвинув 17 марта 1938 года 48-часовой ультиматум, принудило Литву восстановить замороженные в последние восемнадцать лет нормальные дипломатические отношения. Причем предъявленный в угрожающем стиле ультиматум был подкреплен концентрацией войск на границе. При этом попытки прощупать ситуацию у представителей великих держав дипломатическими способами ни к чему не привели, а министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп вообще бесцеремонно отклонил все предложения о посредничестве. В результате литовские власти такому давлению уступили и были вынуждены удовлетворить требование Польши по открытию до 31 марта дипломатических представительств в Варшаве и Ковно.

В продолжение этих событий литовский премьер-министр Юозас Тубялис, занимавший этот пост с 1929 года, ушел в отставку. Подал заявление об уходе и министр иностранных дел Литовской Республики Стасис Лозорайтис. Однако президент Литвы Антанас Сметона попросил его остаться до конца года. Новый же кабинет министров возглавил входивший в состав Совета Литвы старший военный священник Влад ас Миронас. Причем все министры являлись членами крайне правой националистической партии Союз литовских националистов (Таутининкай).

Конечно, новое литовское правительство заявило о том, что оно не намерено менять курс ни во внутренней, ни во внешней политике. Однако при этом оно подчеркнуло свое стремление к улучшению отношений с Польшей. А затем были заключены соглашения о восстановлении прямого железнодорожного и почтового сообщения, а также об открытии Мемеля для польских лесопромышленников и другие.

Причем не оставалось ни малейших сомнений в том, что в случае отказа Литву ожидало вторжение как польских, так и немецких войск. Приказ Гитлера Верховному командованию вермахта от 18 марта прямо предусматривал оккупацию не только Мемельского края, но и занятие значительно большей территории восточнее его, доходящей почти до Шауляя и включавшей в себя общую площадь более 15 000 км², из которых на Мемельский край приходилось только примерно 2600 км². Кроме того, на случай включения этих земель в состав Германии существовали планы экономической поддержки Литвы при возведении новых портовых сооружений.

Однако выполнение условий польского ультиматума и рост актуальности судетского вопроса временно переместили планы Германии в отношении Литвы в разряд второстепенных. При этом уступка Третьему рейху под угрозой объявления войны западным державам и чехословацкому правительству Судетской области на Мюнхенской конференции в сентябре 1938 года привела к еще более тесной координации немецких и польских экспансионистских планов, при осуществлении которых Польша отторгла у Чехословакии Тешинскую Силезию. Но на этом исполнение германо-польского соглашения и закончилось.

В Эстонии же и Латвии давление на их литовского союзника было воспринято с сочувствием и осуждением, но без принятия каких-либо контрмер. В результате наблюдавшиеся в Эстонии в течение продолжительного времени симпатии к Польше заметно снизились. К тому же в Ревеле, в отличие от Риги, стали больше ориентироваться на Берлин.

После Мюнхенской конференции 2 сентября 1938 года Гитлер заявил, что в результате решения проблемы судетских немцев у Германии территориальных претензий в Европе не осталось. Тем не менее, невзирая на это, уже в конце года в Лондоне были уверены, что Литве Мемельский край сохранить за собой не удастся. Ведь из-за посягательств литовских властей на права автономии национальных меньшинств и введения закона об экспроприации земель у мемельских помещиков межнациональная напряженность в крае в последние три года заметно обострилась, что приводило к столкновениям в порту.

В итоге в конце 1938 года правительство Литвы изъявило готовность пойти навстречу Берлину, и министр иностранных дел Стасис Лозорайтис призвал его начать переговоры. После формирования нового кабинета 5 декабря его преемник Юозас Урбшис повторил это предложение, заверив, что правительство Литвы готово удовлетворить пожелания Германии по мемельскому вопросу.

Прошедшие же 11 декабря выборы в местный ландтаг принесли победу кандидатам от мемельских немцев во главе с доктором Эрнстом Нойманом, за которых проголосовало 87,2 процента избирателей. В результате ландтаг был сформирован из 25 депутатов от немцев и только четырех депутатов от литовцев.

Кроме того, литовское правительство испытало большое разочарование от того, что спровоцированный Ю. Урбшисом 12 декабря демарш в Берлине Англии и Франции на предмет того, что Германия должна соблюдать статус-кво положения Мемельской области, определенного соответствующей конвенцией, никаких результатов не дал. Тем не менее 22 декабря 1938 года был заключен польско-литовский торговый договор, регулировавший транзитные перевозки Польши через Мемельский порт и показавший ее заинтересованность в поддержке позиции Литвы. Ведь польскому правительству было известно о намерении Гитлера решить мемельский вопрос с Литвой путем переговоров. 5 января 1939 года он сам заявил об этом министру иностранных дел Польши Ю. Беку во время его посещения резиденции Гитлера в Берхтесгадене.

Для литовских же властей сроки и сам характер таких переговоров явились полной неожиданностью. Министр иностранных дел Литвы находился на пути в Рим для принятия участия в папской коронации[52], когда до него дошло известие об оккупации немцами Праги 15 марта 1939 года. Это заставило Ю. Урбшиса поспешить вернуться домой, завернув по пути в Берлин. И тогда на встрече с Риббентропом он был буквально огорошен заявлением последнего о том, что Гитлер требует добровольной передачи Германии Мемельского края и что в противном случае произойдет его оккупация немецкими войсками, дальнейшее продвижение которых сдержать будет не так-то и легко.

Несмотря на предупреждение о недопустимости обращения к кому-либо за помощью, на обратном пути Ю. Урбшис все же встретился в Варшаве с послом Великобритании и заместителем министра иностранных дел Польши. Однако этим он, как и литовский посол в лондонском Форин офисе, практически ничего не добился, получив лишь уверения в «самом глубоком сочувствии в столь скорбный час». Помощи от польских властей, несмотря на необычные для парламента Польши проявления симпатий к Литве, ожидать тоже не приходилось. Не следовало рассчитывать и на поддержку литовских прибалтийских союзников. Ведь в эстонской и латвийской прессе решение мемельского вопроса «мирным путем» рассматривалось как устранение последнего препятствия на пути осуществления прибалтийской политики нейтралитета.

При этом Советский Союз не вмешался в решение проблем Чехословакии ни в сентябре 1938 года, ни в марте 1939 года. Продемонстрировал он и свою незаинтересованность в урегулировании мемельского вопроса, что проявилось уже значительно раньше, когда он не оказался в числе тех стран, которые подписали соответствующую конвенцию[53]. В те решающие для Литвы дни М.М. Литвинов был просто недоступен для литовского посла. Зато показательным явилось заметное ужесточение позиции польского правительства к немецким предложениям.

21 марта состоялось заседание литовского правительства. Заслушав доклад Ю. Урбшиса, оно не решилось отклонить предъявленный Германией ультиматум. В тот же день без какой-либо дискуссии решение об уступке Мемельского края принял и сейм, после чего уже 22 марта в Берлине был подписан соответствующий договор. Причем за шесть часов до момента его подписания германские военные корабли с Гитлером на борту вышли в море, чтобы бросить якорь в Мемеле.

С потерей Мемеля Литва лишилась своего единственного морского порта, поскольку к северу от него на принадлежавшем ей очень коротком отрезке морского побережья имелось всего несколько небольших рыбацких портов. Единственное, чего ей удалось добиться, – это создание в Мемеле зоны свободного порта и обеспечение сбыта своей сельскохозяйственной продукции на немецком рынке. Поэтому вряд ли можно согласиться с утверждениями бывшего государственного секретаря в министерстве иностранных дел Германии Эрнста фон Вайцзеккера, который в своих мемуарах утверждает, что Литва отказалась от своих владений в Мемельском крае «наполовину добровольно», а Ю. Урбшис ушел с переговоров «с облегчением и радостью».

Провал политики литовского правительства по Виленскому и мемельскому вопросам неизбежно отразился на обстановке внутри самой Литвы. При этом хотя и запрещенные, но продолжавшие действовать оппозиционные партии потребовали создания правительства национального согласия. В результате в конце марта 1939 года был сформирован новый кабинет министров во главе с прежним начальником штаба вооруженных сил Литвы генералом Йонасом Чернюсом. Кроме него в состав кабинета вошли председатель партии «Христианские демократы Литвы» Ляонас Бистрас, а также представители народных социалистов и сторонников А. Вольдемараса, что положило конец безраздельной власти Союза литовских националистов.

Таким образом провозглашенная еще в октябре 1938 года отмена военного положения теперь могла принести свои плоды в плане возврата к демократии. Однако этому помешала начавшаяся Вторая мировая война.