Интенсивное обсуждение эстонскими и латвийскими властями советского пакта о ненападении способствовало возникновению дискуссии о целесообразности институционализации внешнеполитического сотрудничества во всем Прибалтийском регионе, отошедшей на второй план после заключения эстонско-латвийского союза в 1923 году. При этом к некоторому беспокойству, вызванному растущей советской активностью, с января 1933 года добавилось непонимание планов Гитлера в отношении Восточной Европы. К тому же устранение традиционной напряженности между Германией и Польшей в результате появления на свет 26 января 1934 года пакта Гитлера – Пилсудского полностью меняло ситуацию и в странах Прибалтики.
Наиболее четко такое мнение прозвучало в леволиберальной литовской газете «Новости Литвы» (Lietuvos Znios), заявившей, что Германия отложила свое нападение на Польшу на десять лет для того, чтобы за это время атаковать Прибалтийские государства, а через них и Советский Союз. И хотя официальные власти в Ревеле и Риге подобные опасения отнюдь не разделяли, прислушаться к ним, возможно, посчитали нужным, взяв курс на установление между собой более тесного сотрудничества. Именно этим, на наш взгляд, и объясняется заключение 17 февраля 1934 года эстонско-латвийского союзного договора, подписанного кабинетами Я. Тыниссона и А. Бледниекса еще накануне авторитарных переворотов К. Пятса и К. Улманиса, означавшего обновление и расширение оборонительного союза, созданного 1 ноября 1923 года.
В данном эстонско-латвийском союзном договоре от 17 февраля 1934 года стороны договорились выступать единым фронтом на международных конференциях, включая даже отправку на них общего эмиссара, регулярно проводить совместные конференции министров иностранных дел, а также создать постоянно действующую смешанную комиссию для координации законодательной, политической и экономической деятельности. При этом договор предоставлял возможность присоединения к нему третьих стран.
В результате стороны, в отличие от 1923 года, реально получили возможность выйти за пределы курляндской границы и заключить соглашение с Литвой. Поэтому на соответствующий литовский запрос от 25 апреля 1934 года Эстония и Латвия ответили положительно, после чего переговоры вполне могли начаться.
Однако трехсторонние переговоры были отложены. И случилось это по двум причинам. Первой из них явилось изменение внутреннего положения в Литве в результате попытки государственного переворота, предпринятой летом 1934 года офицерами-сторонниками бывшего премьер-министра А. Вольдемараса. Второй же выступило то, что в таких условиях в Ревеле и Риге посчитали целесообразным подстраховаться, чтобы не дать втянуть себя в литовские пограничные проблемы, связанные с мемельским и виленским вопросами.
Тем не менее к осени 1934 года стороны все же смогли договориться. В результате, пользуясь участием в очередном заседании Лиги Наций в Женеве, министры иностранных дел трех Прибалтийских государств, а именно Юлиус Сельяма, Вильгельм Мунтерс, тогда еще заместитель министра, и Стасис Лозорайтис, 12 сентября 1934 года подписали консультативный договор, вошедший в историю под названием Балтийская Антанта.
Этот договор, заключенный на десять лет, предусматривал сотрудничество Прибалтийских государств в вопросах внешней политики и взаимную дипломатическую поддержку по всем международным делам, а также периодический созыв конференций трех министров иностранных дел. При этом в особом пункте документа оговаривалось исключение из совместных консультаций и вопросов сотрудничества опасных нерешенных литовских проблем Мемельской и Виленской областей.
Первая совместная конференция министров иностранных дел Прибалтийских государств состоялась в Ревеле тоже в сентябре 1934 года. Причем перед созданным в 1935 году совместным бюро была поставлена задача способствовать сближению народов Прибалтики. Это бюро занималось разработкой совместных планов культурного и экономического сотрудничества, а также организацией конгрессов и конференций. Однако созданный по образцу выходившей короткое время в 1918–1919 годах газеты его печатный орган «Балтийское обозрение», который должен был издаваться на трех языках, приступил к работе лишь в феврале 1940 года.
Тем не менее конференции министров иностранных дел Прибалтийских стран начиная с декабря 1934 года проводились регулярно, что в значительной степени способствовало проведению единой внешней политики всеми тремя государствами, входившими в Балтийскую Антанту. О том же, что данный союз признавался на международном уровне, говорит тот факт, что в октябре 1936 года Латвии был предоставлен временный статус члена Совета Лиги Наций в Женеве как представителю всех трех Прибалтийских стран. Даже Советский Союз был готов признать реальность существования нового блока, что просматривается в приглашении К.Е. Ворошиловым в апреле того же года на майский парад в Москве начальников Генеральных штабов латвийской, литовской и эстонской армий.
В то же время такое было вызвано преимущественно возрождением военной мощи Германии, что заставляло по-новому взглянуть на проблему формирования блока из приграничных к СССР государств. Да иначе и быть не могло. Ведь такое объединение стало восприниматься в Советском Союзе как противодействие немецкому влиянию в Прибалтике, хотя там и произошла смена либеральной парламентской демократии на авторитарные режимы. По утверждению тогдашнего эстонского посла в Москве Карла Тофера, Советский Союз благожелательно отнесся к появлению Балтийской Антанты также потому, что с ней у него была связана надежда на еще большее укрепление своего влияния через Ковно и Ригу в Ревеле.
К тому же летом 1936 года в министерствах иностранных дел Эстонии и Латвии и произошли серьезные перестановки. В Ревеле Ю. Сельяму сменил доктор Ф. Акель, занимавший этот пост в 1923 году и являвшийся государственным старейшиной в 1924 году, чью ориентацию на Скандинавию в Москве не одобряли. В Риге же вместо К. Улманиса, совмещавшего посты премьер-министра и министра иностранных дел, внешнеполитическое ведомство возглавил В. Мунтерс, который много лет подряд являлся генеральным секретарем данного министерства.
Конечно, выдвижение на передний план дипломированного инженера В. Мунтерса, которого в 1920 году в министерство привел его школьный друг 3. Мейерович, означало, что данное ведомство возглавил человек с большими интеллектуальными способностями, хотя и обладавший несколько неустойчивым характером. При этом он имел определенное влияние на К. Улманиса. В общении же с иностранными дипломатами и работе в ходе различных зарубежных конференций В. Мунтерс опирался на свои феноменальные языковые дарования.
Как бы то ни было, со временем стало очевидно, что Балтийская Антанта возложенных на нее ожиданий не оправдала. Ведь в экономическом плане на ее функционировании негативно сказывалось засилье аграрного сектора во всех трех Прибалтийских государствах. И хотя в Эстонии и Латвии в индустриализации были достигнуты значительные успехи, определенной конкурентной борьбы между ними на внешних рынках избежать не удавалось. Поэтому, когда в 1937 году заключенный между Эстонией и Финляндией торговый договор привел к отмене так называемой балтийской оговорки, действовавшей до той поры в отношении торговли с Латвией, это привело к настоящей депрессии, и о создании планировавшегося ранее таможенного союза речи более быть не могло.
Не привело сближение Прибалтийских стран и к ожидаемому прогрессу в развитии отношений в области культуры. Ведь хотя в Эстонии при правлении К. Пятса тоже хватало националистических проявлений, трезво и реалистично мыслящим эстонцам не нравился чрезмерный национализм в политике режима К. Улманиса в Латвии. Именно эстонское правительство осознало необходимость устранения опасности, исходившей от праворадикального Эстонского союза участников Освободительной войны.
Здесь сказалась в известной степени характерная для северного народа более здоровая самокритичность по сравнению со вспыльчивым темпераментом его южного соседа. К тому же к присущему латышам националистическому романтизму в оценке более ранних исторических периодов в Эстонии относились с некоторым скептицизмом. Подлила масла в недовольство эстонцев, особенно в духовном центре Эстонии Дорпате, и высылка в сентябре 1937 года из Латвии известного дорпатского фольклориста и религиоведа Оскара Лооритса. Это произошло после его доклада на организованном с большим трудом в Риге конгрессе прибалтийских историков, где он привел якобы «противоречащие истине» данные о родственных ливам[50] народных верованиях. В результате о вынашивавшихся ранее планах создания совместной академии наук пришлось забыть.
На процессе культурного сближения народов Прибалтики очень отрицательно сказывались также и их языковые различия. При этом проводившаяся в Прибалтике отчасти извне пропаганда английского или французского языка не учитывала, что для их повсеместного использования по большому счету никаких предпосылок не имеется. Причем если русский язык не принимался по политическим соображениям, то в отношении немецкого языка, особенно у молодого поколения, в этом плане имелась определенная озлобленность.
Такое положение дел привело к тому, что в Эстонии вновь ожили стремления сблизиться с Польшей. Поэтому в дополнение к встречам министров иностранных дел Прибалтийских государств обычным явлением стали взаимные визиты политических деятелей в Ревель и Варшаву. Причем эстонский президент К. Пяте начал проводить свой отпуск преимущественно на польских курортах. Оживились между Польшей и Эстонией и культурные связи. Не случайно после публикации дежурного заключительного коммюнике четвертой конференции стран Прибалтики, прошедшей в Ревеле в мае 1936 года, генерал Й. Лайдонер, выступая перед членами польско-эстонского общества, с большим скепсисом отозвался о перспективах существования прибалтийского трехстороннего союза, что в целом отражало настроения большинства эстонских офицеров.
Тенденция по развитию дружественных отношений Эстонии с Польшей, конечно, не могла не вызвать значительное недовольство в Литве, особенно после того, как эстонские газеты в своих публикациях начали придерживаться польских взглядов на проблемы решения вопросов, связанных с Виленской областью. Польская же пресса порой тоже не стеснялась критиковать Балтийскую Антанту, характеризуя ее как малоэффективный элемент международной политики. А после встречи в Женеве в 1935 году министра иностранных дел Литовской Республики С. Лозорайтиса с его польским коллегой Ю. Беком, на которой литовская сторона напрасно пыталась прояснить нерешенные внешнеполитические проблемы, стало окончательно ясно, что они стали тяжким грузом для всей совместной прибалтийской политики.
Поэтому латвийский министр иностранных дел В. Мунтерс стремился перенести обсуждение прибалтийских проблем в Лигу Наций. К тому же, если в Риге после 1934 года особое внимание уделялось развитию добрососедских отношений с Литвой, когда на основе торгового договора от 15 декабря 1930 года удалось наладить с ней экономические связи и отношения между Генеральными штабами, то вскоре и здесь роль первой скрипки стала принадлежать Польше. Соответственно пострадали и латвийско-литовские отношения. Причем в Литве с большим раздражением восприняли проявление латышами интереса к коренному национальному меньшинству курши, проживавшему на литовском побережье Балтийского моря возле Паланги. В результате на конгрессе дружбы, проходившем в Ковно в сентябре 1936 года, возникла нехорошая атмосфера из-за расхождения мнений по вопросу предстоявшего совместного проведения дня поминовения.
При этом и в Эстонии и в Латвии сторонники опоры на Польшу забывали, что по сравнению с 20-ми годами внешнеполитическое положение Польского государства существенно изменилось. Ведь если тогда существовала угроза втягивания Прибалтийских государств в гегемонистские устремления Польши, то теперь Польша ввиду возросшей мощи двух соседних с ней великих держав сама могла стать объектом агрессии со стороны Германии и Советского Союза. Поэтому втягивание Прибалтики в водовороты подобной политики становилось для нее смертельно опасным.
Однако Скандинавии такие опасения не касались. Причем если симпатии к Польше в Эстонии проявлялись в первую очередь в Ревеле и военных кругах, то центром скандинавских идей являлся Дорпат – университетский город, а также резиденция бывшего государственного старейшины и оппозиционного либерала Я. Тыниссона, который еще в 1917 году ратовал за опору на Скандинавские страны.
С 1936 года симпатии к Скандинавии испытали новый всплеск. Это произошло после того, как сын Я. Тыниссона Ильмар произвел настоящий фурор, опубликовав свою статью в только что созданной студенческой газете, в которой в очень резкой форме подверг критике проводившуюся в то время прибалтийскую политику. По его мнению, ее требованиям не отвечали ни существовавшее тогда военное сотрудничество, ни женевская политика. При этом он подчеркнул культурные различия эстонцев и их южных соседей, потребовав ориентироваться в дальнейшем только на Скандинавию.
Однако, как и следовало ожидать, такой призыв вызвал большое недоумение у латышей и литовцев, особенно у их молодежи. В то же время знаменательным явилось то, что именно тогда Скандинавские страны впервые отказались от прежней политики отстраненности от прибалтийских проблем. В этой связи показательным стал визит в Москву в феврале 1937 года министра иностранных дел Финляндии Эйно Рудольфа Холсти.
Финский политик такого ранга посетил Советский Союз впервые, и поэтому этот факт был воспринят как начало нового этапа во внешней политике Финляндии. А летом того же года сенсацией стали визиты министра иностранных дел Швеции Рикарда Йоханнеса Сандлера. Побывав в Берлине, Варшаве и Москве, он появился и в прибалтийских столицах, после чего поползли слухи о том, что ему поручили посредничество в решении проблем Виленской области.
Однако вскоре эти слухи, как, впрочем, и ожидания усиления интереса к Прибалтике со стороны Скандинавии, развеялись, поскольку московский визит Э.Р. Холсти никаких результатов не дал. Более того, конференция министров иностранных дел Скандинавских стран, прошедшая на этот раз в Хельсинки, приняла решение отказаться от любых связей с государствами, лежащими к югу от Финского залива. А министр иностранных дел Дании Петер Рошгюне Мунк высказался в прессе категорически против идеи сотрудничества с Прибалтийскими странами.
В то же время наполненные по данному вопросу скептицизмом голоса раздавались и в самих Прибалтийских государствах. Причем в первую очередь это относилось к социалистам. В частности, еще в мае 1936 года министр иностранных дел Эстонии Ю. Сельяма, комментируя итоги конференции министров иностранных дел, ссылаясь на различия геополитических условий, заявил о невозможности создания общего прибалтийско-скандинавского фронта. По его мнению, ориентация Прибалтики на Скандинавию была так же мало необходима, как и ее опора на Польшу. Поэтому, подчеркнул он, Прибалтийским государствам следует сотрудничать со всеми странами.
В июле же 1937 года заместитель министра иностранных дел Эстонии Аугуст Рей, который вскоре отправился послом в Москву, вообще заявил в своем интервью польскому агентству, что сближение со Скандинавией будет ограничено лишь культурными и экономическими вопросами, а политическое взаимодействие стает осуществляться только в рамках Лиги Наций. При этом он подчеркнул, что, по его мнению, идея создания нейтральной зоны между Германией и Советским Союзом свою актуальность утратила. Поэтому Прибалтийские государства не должны примыкать к какому-либо блоку и тем более создавать свой собственный. Конечно, последнее заявление явно прозвучало с целью притушить имевшееся недоверие к Прибалтике со стороны Советского Союза.
Между тем в то лето, используя свои связи в Польше и Скандинавских странах, возросший интерес к прибалтийским проблемам проявила и Англия. При этом визиты в Ригу и Ревель заместителя государственного секретаря Великобритании по иностранным делам лорда Айвора Виндзор-Клайва Плимута явно свидетельствовали о том, что европейский северо-восток явно попал в зону внимания большой европейской политики.
Тогда же стало отмечаться и усилившееся заигрывание с Англией самих Прибалтийских государств, для чего ими были активно использованы, в частности, торжества в Лондоне по случаю коронации короля Георга VI. Причем наиболее активно развернулся там В. Мунтерс. Поэтому не исключено, что именно в Лондоне он осознал, что все политические ходы в интересах Прибалтики ни к чему не приведут, если не считаться с реалиями национал-социалистической Германии.
Не случайно на Рижской конференции министров иностранных дел Прибалтийских стран, прошедшей в декабре 1936 года, В. Мунтерс с большим пессимизмом высказался в отношении Лиги Наций и нейтралитета государств Прибалтики по скандинавскому образцу. При этом он подчеркнул, что Лига Наций в принципе не в состоянии решить наиболее острые прибалтийские вопросы, а именно проблемы, связанные с Виленской и Мемельской областями. По его мнению, вызывавшие все большую тревогу события в Третьем рейхе просто заставляли прибалтийские народы обратить взор не только в сторону Москвы, Женевы или Лондона, но и в сторону Берлина.
В апреле же 1937 года В. Мунтерс в одном из своих выступлений вновь подчеркнул важность поддержания отношений как с Германией, так и с Советским Союзом и призвал создать режим свободного Балтийского моря. С заявлением о необходимости в общих интересах Прибалтийских стран держаться в стороне от каких-либо идеологических споров выступил он и в декабре того же года на Ревельской конференции министров иностранных дел государств Прибалтики. Причем, похоже, что формированию подобного мнения В. Мунтерса способствовали его визиты в Германию. При этом он явно видел исходившую от нацистской Германии угрозу, а советские устремления по расширению своего влияния недооценивал.
Поэтому в силу вышеизложенного возникает вопрос: возможно ли было в условиях все более слабеющей обороноспособности небольших государственных образований сохранить баланс между растущей мощью нацистской Германии и большевистским Советским Союзом? Не являлась ли интеграция в рамках Балтийской Антанты слишком слабой для осуществления реальной политики нейтралитета?