Необходимость корректировки внешней политики Прибалтийских государств в конце 20-х годов была вызвана не какими-то локальными явлениями, а крупными проблемами, возникшими на мировой арене. Первоначально отклонив инициативы по отказу от войны в качестве орудия внешней политики, содержавшейся в предложенном в августе 1927 года американским государственным секретарем Фрэнком Келлогом и французским министром иностранных дел Аристидом Брианом пакте, который был подписан рядом государств, Советский Союз увидел возможность использовать данный пакт в качестве основы для расширения договорной системы в Восточной Европе с целью противопоставления ее как западной Локарнской системе[47], так и устремлениям Польши по расширению своих границ. Инициатором же такого подхода являлся заместитель наркома иностранных дел М.М. Литвинов, который замещал в то время больного наркома Г.В. Чичерина.

По настоянию польского правительства, к которому советские власти обратились одновременно с правительством Литвы, данное предложение было распространено и на Эстонию с Латвией. В результате 9 февраля 1929 года в Москве представителями Прибалтийских государств, Польши, Румынии и Советского Союза был подписан так называемый Литвиновский протокол. При этом проявленный к Литве особый интерес нашел свое отражение в отправке полномочным представителем СССР в Ковно видного старого большевика В.А. Антонова-Овсеенко.

Такое можно объяснить тем, что ввиду возросшей активности Японии в Восточной Азии советскому правительству показалось необходимым прикрыть тылы в Европе. Ведь тогда появилась возможность включения приграничных к СССР стран в систему договоров, которая, хотя и была основана на западном подходе, по сути, была разработана в Москве. В результате к уже подписанному в 1927 году латвийско-советскому торговому договору 17 мая 1929 года добавился торговый договор между Советским Союзом и Эстонией.

В этой связи возникает вопрос: что же заставило Прибалтийские государства отказаться от еще недавно практикуемой сдержанности по отношению к своему восточному соседу?

Ответ очевиден – к тому времени общая ситуация стала восприниматься ими как менее опасная, чем двумя годами ранее, а соглашения с необъятным по своим размерам восточным партнером начали казаться в известной степени прикрытыми договорами в рамках системы, предложенной Фрэнком Келлогом. В то же время опасения в том, что данный новый Восточный пакт рано или поздно станет инструментом Москвы по втягиванию более мелких его участников в борьбу за большевистское господство, до конца еще не развеялись.

Поэтому власти Эстонии, которые всегда наиболее настороженно относились к Советскому Союзу, посчитали необходимым в качестве противовеса договорам от февраля и мая 1929 года в первую очередь развивать культурные связи с Финляндией и Скандинавией. Ведь объединяющей силой в этом вопросе являлась достаточно мощная общность языковых и национальных связей с финнами и интенсивная пропаганда со стороны Швеции, игравшая на традиционных дружеских отношениях эстонского народа к шведам и на памяти эстонцев о «старых добрых шведских временах» в XVII веке.

Символичными в этом отношении стали: визит эстонского государственного старейшины Я. Тыниссона в Стокгольм в 1928 году, ответный визит короля Швеции Густава V в Ревель в 1929 году, участие шведского наследного принца в праздновании 300-летия Дорпатского университета, основанного Густавом II Адольфом в 1632 году, а также возведение в 1936 году на поле боя под Нарвой памятника в честь победы Карла XII.

Еще в октябре 1929 года в «Балтийском ежемесячнике» (Baltische Monatschrift) появилась статья известного эстонского деятеля Вернера Хассельблатта под названием «Политика на Балтике», в которой он призвал Швецию осознать свою роль защитника Прибалтийских стран на мировой арене в плане консолидации Прибалтийского региона. По мнению В. Хассельблатта, новая российская угроза означала для Прибалтийских стран не только возврат к старому их положению в качестве части территории России, но и полную их русификацию. Поэтому в унисон с рассуждениями шведского географа Р. Эссена он призвал к развитию прибалтийско-скандинавских отношений и поддержанию дружеских связей с Германией.

Однако в самой Швеции к подобным комбинациям отнеслись скептически. Так, например, предложение депутата шведского парламента Карла Линдхагена о создании скандинавско-прибалтийского блока, который, в отличие от конструкции В. Хассельблатта, включал бы в себя и Польшу, поддержки не нашло, а установление любых прочных связей за пределами Балтийского моря отвергнуто. В Швеции предпочли придерживаться традиционной политики нейтралитета и во избежание ненужных рисков не распространять его плоды на более широкий круг стран.

Поэтому распространенные в СССР утверждения о том, что уже с 1929 года в ней велась разработка плана по созданию антисоветского северного блока, действительности не соответствуют. Зато есть свидетельства возрождения интереса Коминтерна и советских вооруженных сил ко внутренним делам Прибалтийских государств. В частности, в 1930 году в Эстонии была разоблачена деятельность в этом направлении подпольной коммунистической организации. Тогда же эстонским правительством неоднократно выражался протест по поводу полетов над территорией Эстонии советских разведывательных самолетов. Оно делало все, чтобы обратить внимание прибалтийских народов на существовавшую тогда опасность для их государственных границ.

В конце 1931 года Советский Союз решил установить более тесные отношения с приграничными странами на основе московского Восточного пакта 1929 года. Сначала к этому М.М. Литвинов, будучи уже народным комиссаром иностранных дел, призвал власти Польши и Финляндии. И пока с ними шли соответствующие переговоры, закончившиеся подписанием 22 июля 1932 года советско-финского и 25 июля 1935 года советско-польского пактов о ненападении, 5 февраля 1932 года латвийский кабинет М. Скуениекса принял решение пойти навстречу такому предложению. А вот эстонские власти из-за разразившегося в Эстонии правительственного кризиса попросили об отсрочке рассмотрения данного вопроса. Поэтому договор был подписан возглавившим новый кабинет министров Яаном Теэмантом лишь 4 мая.

При этом договоры были заключены сроком на три года, что позволяет отнестись к их эффективности несколько скептически. К тому же они не содержали точного определения понятия ненападения. Но этот пробел все же удалось восполнить в Лондонской конвенции от 3 июля 1933 года.

В прибалтийских столицах подписанные договоры стали рассматривать как окончательное подтверждение Советским Союзом своих западных границ, определенных в мирных соглашениях 1920 года. Со своей стороны председатель Совета народных комиссаров СССР В.М. Молотов доложил 23 февраля 1933 года Центральному исполнительному комитету Советского Союза, что в результате названных выше договоров международное положение Советского государства значительно укрепилось. Принимая же в расчет литовско-советский пакт о ненападении 1926 года, можно сказать, что московскому правительству удалось охватить договорной системой всю Восточную Европу.

В этой связи уместно будет задаться вопросом: какую же цель преследовал Кремль, заключая договоры в 1932 году?

В целом в плане общей советской политики эти пакты о ненападении, подписанные со странами Восточной Европы, несомненно, были призваны эффективно подчеркнуть миролюбие Кремля. Они, наряду с заключением договора с Францией, завершили этап борьбы за вступление СССР в Лигу Наций и установления тесных контактов с западными державами. И если ранее французская политика в отношении Восточной Европы сводилась к возведению оборонительного вала от большевизма путем создания санитарного кордона из приграничных к СССР государств с опорой на Польшу, то теперь защитная восточная система Франции стала распространяться и на Москву. Причем особое внимание начало уделяться опровержению прежних обвинений Советского Союза со стороны Польши в его агрессивном поведении по отношению к приграничным государствам.

Поэтому здесь стоит рассмотреть вопрос о том, насколько далеко в этом были готовы зайти в Прибалтийских странах, забыв, что за мирным большевистским лозунгом построения социализма в одной, отдельно взятой стране по-прежнему кроется стремление к осуществлению мировой революции не столько средствами агитации и конспирации, сколько силовыми методами государственного и военного давления.

Здесь следует, однако, подчеркнуть, что договоры 1932 года необходимо рассматривать в первую очередь с точки зрения отношений с Германией. Ведь до того времени растущее ее стремление освободиться от оков Версальского договора со стороны Советского Союза всячески поддерживалось. И если франко-германские отношения были стабилизированы подписанными договорами в Локарно, то советско-германские – соответствующими договорами, заключенными в Рапалло и Берлине[48].

Поэтому усиление политического вмешательства Германии в дела Прибалтийских государств, даже если действия в данном направлении становились достоянием общественности, воспринималось в Москве как вполне понятное противодействие политическим амбициям западных держав. Точно так же СССР не видел угрозы в нарастании напряженности в германо-польских отношениях, поскольку это исключало возможность создания единого антисоветского фронта. К тому же в те годы между Германией и Советским Союзом заметно усилились экономические связи.

Однако по мере укрепления позиций национал-социализма в Германии картина начала меняться. Ведь произошедшие там внутренние изменения в 1932 году, приведшие к избранию новым президентом Пауля фон Гинденбурга, авторитарный курс кабинета Франца фон Папена и, наконец, приход к власти Гитлера в январе 1933 года говорили о серьезной возможности изменения и активизации германской восточной политики. В результате ситуация в Восточной и Центральной Европе с точки зрения международных отношений неожиданно изменилась. Из объекта политики западных держав по ограждению своих границ данная территория начала постепенно превращаться в поле битвы германских и российских интересов.

Поэтому в этом контексте кремлевские договоры с Прибалтийскими государствами о ненападении можно рассматривать как попытку Москвы прощупать возможности использования территории этих стран в своих интересах и предотвращения распространения там влияния Гитлера.

В то же время, вероятно, можно утверждать, что Гитлер в 1933 году, когда его режим в Германии еще полностью не оперился, не был заинтересован в осуществлении своих агрессивных планов на Востоке, то есть ни в отношении непосредственно Польши, ни косвенно в отношении Прибалтики. Конкретизация его намерений в данном направлении произошла только после успешного присоединения Австрии и Чехословакии. К тому же некоторые положения его программы, ставшие достоянием общественности, несомненно, вызывали возмущение и у народов Прибалтийских стран. Причем отдельные остзейские политики шли еще дальше.

Среди них был и бывший министр иностранных дел Латвии Феликс Циеленс. Еще в 1932 году накануне прихода национал-социалистов к власти он потребовал создать латышско-польско-советский блок антигерманской направленности.

В эстонской же прессе появились статьи, стремившиеся вновь привить симпатии к Польше и предлагавшие на нее опереться или объявить о полном нейтралитете Эстонии по швейцарскому образцу под гарантии великих держав, пока она не оказалась между жерновами двух мощнейших тоталитарных соседних государств.

В конце 1933 года М.М. Литвинов, считая, что пришла пора воспользоваться этой неуверенностью в своей безопасности, в декабре склонил Польшу к совместному предоставлению гарантий Прибалтийским странам и Финляндии. При этом на заседании Центрального исполнительного комитета партии он прямо заявил о растущей опасности начала немецкой агрессии в отношении приграничных государств.

Тем не менее Финляндия, сославшись на уже существующий пакт о ненападении, первой из упомянутых стран отклонила советские предложения. Ведь Прибалтийские государства даже не пытались скрыть свое к ним недоверие и тянули с ответом до тех пор, пока публикации английской прессы не заставили выступить Советский Союз с соответствующим опровержением, что привело в конечном итоге к срыву его планов.

В то же время в центре внимания советской политики в 1932–1934 годах находились отношения между Польшей и Германией, которые оценивались в СССР как стабильно недружественные. Поэтому неожиданно достигнутое 2 января 1934 года между Гитлером и Пилсудским соглашение было оценено в Советском Союзе как явление более опасное, чем сам факт захвата власти национал-социалистами, так как оно нанесло серьезный удар по всему достигнутому ранее советской дипломатией и заставило Кремль искать новые пути.

При этом ничего удивительного в том, что министр иностранных дел Польши Юзеф Бек отправился в Москву сразу же после заключения договора с Германией, не было. Результатом же данного визита явилось продление пакта о ненападении и придание дипломатическим представительствам обоих государств статуса посольств.

Однако дальше подобных мирных намерений стороны не пошли. Что касается советского правительства, то оно решило, как говорится, взять быка за рога и обратиться непосредственно к Берлину. 28 марта 1934 года им было предложено немецким властям подписать совместный протокол о предоставлении гарантий независимости Прибалтийским странам. Не дожидаясь ответа от Германии, Москва продлила сроки действия пактов о ненападении со всеми государствами Прибалтики до 31 декабря 1945 года, хотя прежние договоры еще действовали. Например, с Литвой такой пакт был заключен на срок до 1936 года.

14 апреля 1934 года Гитлер отклонил советские предложения, сославшись на отсутствие для этого оснований. В результате очередная попытка решить судьбу Прибалтийских стран за их спиной вновь провалилась. Тогда Кремль принялся искать новые способы приведения в соответствие положения Советского Союза к изменившимся условиям в Восточной Европе. Причем на этот раз, учитывая опыт представления Фрэнком Келлогом мировой общественности системы договоров в 1929 году, он выставил себя сторонником планов министра иностранных дел Франции Луи Барту по заключению так называемого Восточного пакта[49].

Идея Л. Барту заключалась в том, чтобы включить Германию и Советский Союз в систему договоров с Польшей, Чехословакией и Прибалтийскими странами по образу Локарнской системы и, создав тем самым «восточное Локарно», исключить возможность нападения одного из этих государств на другое. Причем Франция была готова выступить гарантом такого соглашения.

Для разъяснения своей позиции Л. Барту отправился в турне по странам Восточной Европы. Однако его визит в Варшаву результатов не дал, но в Праге он нашел больше понимания. Поэтому решающим фактором в решении данного вопроса явилось то, что 29 мая 1934 года М.М. Литвинов поддержал план Л. Барту, поскольку в Москве увидели в нем возможность растворить германо-польский пакт в системе договоров, охватывающих всю Восточную Европу. Причем первый ход в этой своеобразной шахматной игре, по ее мнению, должны были сделать Прибалтийские страны.

Не случайно министр иностранных дел Эстонии Юлиус Сельяма, который в 1928–1933 годах являлся эстонским послом в Советском Союзе, хорошо разбирался в сложившейся в нем ситуации и считался человеком, в известной степени симпатизирующим России, весной посетил Варшаву, а затем в июне 1934 года прибыл в Москву.

В ходе пышного приема в Кремле в его честь М.М. Литвинов подчеркнул безоблачное состояние отношений между обеими странами на протяжении последних 14 лет, а потом Ю. Сельяма вместе с латвийским послом в Москве Альфредсом Бильманисом внес некоторые изменения в текст проекта Восточного пакта, представленного им Советским Союзом. При этом, как следует из донесения американского посла Уильяма Буллита, М.М. Литвинов назвал результаты данных переговоров явным успехом своих усилий. А вскоре после этого в Москву прибыл и министр иностранных дел Литовской Республики Стасис Лозорайтис.

Вместе с тем параллельно с этим обстановку в Прибалтике пытался прощупать министр иностранных дел Польши Юзеф Бек. И хотя в Ревеле он встретил большее понимание, чем в Риге, в целом результат его переговоров следует рассматривать как фиаско политики польского руководства. В то же время в результате сначала наметившейся, а затем и открыто проявленной солидарности Эстонии и Латвии с Литвой, чьи отношения с Польшей оставались неурегулированными, в Восточной и Центральной Европе возникла такая ситуация, которая сделала невозможным возврат к культивировавшейся в 20-х годах идее создания четырехстороннего блока.

Теперь все стало зависеть от того, сможет ли Советский Союз в результате воплощения своих новых предложений на деле стать наиболее сильным в военном и политическом отношении и занять то положение, к которому столь стремилась Польша. Поэтому Прибалтийские страны проявили большую осторожность и начали многопланово зондировать перспективы создания «восточного Локарно». При этом они стремились прежде всего прояснить позицию Германии и Польши.

В таких условиях 8 сентября 1934 года Германия ответила отказом на предложение принять участие в этом блоке. Причем германское правительство мотивировало такое свое решение тем, что пакт предусматривает автоматическое исполнение военных обязательств, а оно не может позволить дать себя втянуть в чужие конфликты. Ведь в Берлине рассматривали Восточный пакт как детище франко-российского сотрудничества, направленного против Германии.

Ссылаясь на уже существовавшие договоры с Советским Союзом (от 1932 года) и Германией (от 1934 года), от участия в Восточном пакте отказалась и Польша. Причиной же этого являлось то, что в Варшаве уже тогда опасались, что по его условиям в случае возникновения конфликта территория Польши станет использоваться для прохода иностранных войск. Несколько позднее подобные опасения появились и в Прибалтийских странах.

И действительно, новым по сравнению с содержанием договоров 1932 года в советско-французских предложениях 1934 года по созданию Восточного пакта являлось то, что, наряду с имевшимися в них обязательствами сохранения нейтралитета, добавлялось неотложное требование предоставления взаимной помощи, в том числе в случае необходимости и военной. Поэтому вполне понятно, что данная автоматически возникающая обязанность по оказанию военной помощи скорее рассматривалась как угроза, нежели гарантия мира.

После смерти Луи Барту, ставшего жертвой террористического акта в Марселе в 1934 году, воплотить в жизнь планы по созданию Восточного пакта попытался его преемник Пьер Лаваль. 5 декабря 1934 года в Женеве был подписан совместный франко-советский протокол, предусматривавший гарантии положений как Локарнского договора, так и Восточного пакта. В Прибалтийских же государствах это стало причиной необходимости более серьезного учета растущей мощи нацистской Германии, чем во время первого этапа переговоров. При этом участие в Восточном пакте там начали рассматривать как однозначное примыкание к советско-французскому альянсу, направленному против Германии.

Однако такое противоречило политике нейтралитета, которая с 1933 года все больше рассматривалась в Прибалтике как жизненная необходимость для сохранения независимости Прибалтийских государств. Поэтому заявления для прессы К. Улманиса для латвийского и Ю. Сельяма для эстонского народа, сделанные соответственно в феврале и марте 1935 года, звучали еще более туманно, чем прежде. Причем шедшее полным ходом перевооружение Германии, о котором в то время уже открыто говорили, необходимость проявления подобной осторожности, казалось, только подтверждало.

После визитов представителей английских властей Джона Саймона и Энтони Идена в Берлин, Варшаву и Прагу весной 1935 года стало окончательно ясно, что Германия и Польша не позволят втянуть себя в систему Восточного пакта. Поэтому М.М. Литвинов предпринял еще одну попытку прямого давления на Прибалтику. 6 апреля он отправил запросы в Ревель, Ригу и Ковно на предмет их готовности заключить двусторонние договоры с Советским Союзом вместо коллективного Восточного пакта.

В ответ на это собравшиеся на конференцию в Ковно 6 мая министры иностранных дел Прибалтийских государств решили, что никаких причин для заключения подобного рода особых соглашений не имеется и что для стран Прибалтики предпочтительнее придерживаться строгого нейтралитета и отказа от присоединения к какой-либо группировке великих держав. При этом не исключено, что такой окончательный отход от планов Барту – Литвинова был принят под влиянием Польши. В то же время оснований опасаться предложенного Кремлем механизма помощи хватало и без этого.

Ведь прием Советского Союза в состав Лиги Наций 18 сентября 1934 года, а также заключение договоров СССР с Францией и Чехословакией в мае 1935 года значительно укрепили его позиции на мировой арене. Однако это, в свою очередь, привело и к тому, что в таких условиях перспективы более тесного партнерства небольших государств Прибалтики с вновь возвеличившимся гигантским соседом в глазах прибалтийских властей стали выглядеть более сомнительными, чем прежде.

Поэтому, когда на очередной конференции министров иностранных дел Прибалтийских государств в мае 1936 года ввиду подписания договора между Чехословакией и Советским Союзом был вновь поднят вопрос о том, насколько реально может обеспечить безопасность их стран присоединение к предложенной франко-советской системе, ответ на него был снова отрицательным. При этом решающую роль сыграли соображения боязни испортить отношения с Германией и пример Польши.

Вместе с тем власти в Ревеле, Риге и Ковно не были готовы к более тесному сотрудничеству с Германией. Однако, следуя принципу строгого соблюдения нейтралитета, они подчеркнули необходимость поддержания с ней дружественных отношений, хотя прибалтийская пресса в целом не скрывала своего неприятия Третьего рейха.

В результате в воздухе буквально завис вопрос о том, как долго продлится такой баланс при существующем географическом положении Прибалтийских стран.