Изменившие коренным образом ход истории события 1917–1918 годов поставили не относившиеся к исконным прибалтийские национальности перед лицом совершенно новых условий жизни. Причем больше всего это затронуло немцев и русских. При этом первые по большей части по-прежнему воспринимались в прибалтийских губерниях в качестве представителей правящих слоев населения как выразители традиций местного самоуправления и исторической независимости страны, а вторые – в качестве людей, принадлежавших к господствовавшему в Российской империи народу, который тем не менее не нес какой-либо конкретной ответственности за сложившееся положение дел в Прибалтике.

В то же время ликвидация германской оккупации лишила прибалтийских немцев прежнего их руководящего политического положения, а осуществление аграрных реформ выбило из-под них важнейшую материальную основу существования. Причем со временем к ним пришло понимание того, что для дальнейшего проживания на прибалтийской земле им необходимо принять новые политические реалии. Последние же обусловили предоставление остзейским немцам статуса национального меньшинства наряду с представителями других некоренных народов.

При этом вопросы, связанные с обеспечением прав национальных меньшинств, поднимались в Прибалтийских странах еще в ходе обсуждения конституций на Учредительных собраниях. Причем по поводу необходимости предоставления всем гражданам без исключения гарантий защиты их от дискриминации по национальному, расовому или религиозному признаку ни у кого сомнений не возникало.

В частности, в эстонской конституции положению национальных меньшинств было посвящено целых шесть параграфов, в которых гарантировалось равноправие всех национальностей (параграф № 6), право на обучение на родном языке (параграф № 12), на свободное определение своей национальности (параграф № 20) и на использование языков национальных меньшинств в государственном документообороте (параграфы № 22 и 23), а в параграфе № 21 была зафиксирована возможность культурного самоуправления.

В Латвии же хотя при обсуждении проекта Основного закона и предлагалось выйти за рамки провозглашения общих принципов равноправия, предоставив четкие гарантии свободного использования родного языка в устном и письменном общении, а также создания автономных органов управления, данные положения при принятии текста конституции в окончательной редакции большинства голосов не получили.

Тем не менее при вступлении в Женевскую Лигу Наций от всех трех Прибалтийских государств по данному вопросу были затребованы дополнительные гарантии. В частности, 15 сентября 1920 года Лига Наций потребовала предоставить подробные обязательства по защите национальных меньшинств от Латвии. В результате по вине латышской стороны переговоры затянулись, поскольку соответствующее заявление совету Лиги Наций латвийский представитель сделал только в июле 1923 года. В свою очередь совет предоставил Лиге требуемые от Латвии гарантии лишь 1 сентября 1923 года. При этом вышеназванное заявление содержало лишь общие положения о том, что законы о защите национальных меньшинств должны соответствовать конституции, отстаивать государственный суверенитет и учитывать социальные потребности. Поэтому совет Лиги Наций стал настаивать на своем праве рассмотрения исков от национальных меньшинств.

Заключенная же 11 декабря 1923 года конвенция по вопросу о национальных меньшинствах с Литвой была основана на заявлении от 12 мая 1922 года и больше походила на конвенцию с Польшей, чем на конвенции, подписанные с Эстонией и Латвией.

Однако настоящим полем битвы за права в защиту национальных меньшинств стали парламенты Прибалтийских стран, участие в работе которых данным меньшинствам гарантировало избирательное право во всех трех государствах Прибалтики. Поэтому в Ревеле, Риге, а также в Ковно действовали депутаты немецкой, русской, еврейской, польской и шведской национальности, выдвинутые соответствующими партиями и объединенные в отдельных фракциях.

При этом наибольшее разнообразие в парламентской деятельности немецких депутатов отмечалось в Латвии, где возникло целых шесть различных партий прибалтийских немцев, которые уже с 1920 года были объединены в едином комитете и выступали как одна партия. Позднее к нему присоединилась еще одна партия. Среди же наиболее заметных политических деятелей из числа латвийских этнических немцев наряду с председателем консервативной Германо-балтийской народной партии бароном В. Фирксом очень скоро выделился главный редактор газеты «Рижское обозрение», председатель Немецко-балтийской демократической партии и лидер немецко-балтийской фракции в парламенте с 1922 года Пауль Шиман (1876–1944).

Следует также отметить, что в первое десятилетие после основания независимого Латвийского государства представители прибалтийских немцев принимали в формировании правительства самое деятельное участие. Не считая их работы в прогерманском Временном правительстве Латвии А. Ниедры, в первом кабинете К. Улманиса (в 1918–1919 гг.) им принадлежал пост государственного контролера, во втором кабинете К. Улманиса (в 1919 г.) – министра юстиции и финансов, а в 1928–1929 годах – снова министра юстиции. При этом начальник немецкого управления образования с 1920 по 1934 год постоянно участвовал в заседаниях кабинета министров с правом совещательного голоса. Кроме того, латвийский, как, впрочем, и эстонский военно-морской флот долгое время возглавляли офицеры из числа прибалтийских немцев – адмирал граф фон Кейзерлинг и адмирал барон фон Зальца. Однако после 1934 года ситуация изменилась и перестала быть благоприятной для такого рода сотрудничества.

В отличие от Латвии в Эстонии всегда существовала только одна партия прибалтийских немцев, председателем которой с 1926 года являлся редактор газеты Revaler Boten Аксель де Врис, представлявший наряду с депутатами Вернером Хассельблаттом и бароном Карлом фон Шиллингом интересы немцев в эстонском парламенте. Что же касается исполнительной власти, то представители национальных меньшинств, а именно немец, русский и швед, являлись членами правительственного кабинета (Временного правительства 1918 года) с правом голоса лишь в первое время независимости Эстонии. Затем их сменили так называемые народные секретари. Причем немец занимал этот пост до основания культурного самоуправления.

В Литве же в Тарибу (Совет Литвы) представители евреев и белорусов (по три человека от каждой национальности) были кооптированы еще в ноябре 1918 года. При этом в состав Временного правительства 1918 года и последующих кабинетов министров входило по одному министру по делам соответственно евреев и белорусов.

В то же время число депутатов от национальных меньшинств никогда не было большим. Так, в эстонском Учредительном собрании интересы немцев представляли три депутата, а русских и шведов – по одному депутату. Затем в последующих трех парламентах за период с 1921 по 1929 год количество народных представителей от немцев составляло соответственно 4, 3 и 2 человека, а от русских – 1, 4 и 3 человека, тогда как шведам не удалось провести туда ни одного депутата. В IV же рийгикогу[40] (в 1929–1932 гг.) русские получили два места, а немцы со шведами благодаря созданному в ходе выборов союзу – три. При этом ведущими русскими депутатами являлись: А. Сорокин, П. Баранин и профессор национальной экономики Дорпатского университета М.А. Курчинский.

В Латвии же в Учредительном собрании немцы были представлены шестью, евреи – тоже шестью (среди которых был и известный юрист профессор Минц), а русские – четырьмя депутатами. Затем в последующих четырех парламентах между 1922 и 1934 годами количество народных представителей от немцев составляло соответственно 6, 5, 6 и 6 человек, от евреев – 6, 5, 5 и 3 человека, а от русских – 3, 5, 6 и 6 человек.

В Литве в 1920–1926 годах число депутатов от евреев колебалось от трех до шести человек, от поляков – от двух до четырех человек, а от немцев – от одного до двух человек. Однако после того, как в выборах в сейм стали принимать участие избиратели Мемельской области, начиная с 1926 года к последним присоединилась мемельско-немецкая парламентская группа из пяти депутатов. А вот русским удалось провести в сейм лишь одного своего представителя, и то только в 1923 году.

При всем этом во всех Прибалтийских странах немаловажное значение имело парламентское сотрудничество между различными национальными меньшинствами. В частности, в Латвии уже в 1920 году из депутатов от прибалтийских немцев, евреев и русских был образован объединенный комитет, который создал общее информационное бюро и объединил соответствующих народных избранников в одну парламентскую фракцию.

Однако такой единый фронт просуществовал недолго. Тем не менее в 1921 году представителю латвийских немцев П. Шиману удалось созвать в Ковно конференцию журналистов из числа национальных меньшинств всех трех Прибалтийских государств. В январе 1926 года он снова выступил с аналогичной инициативой, в результате которой представители национальных меньшинств собрались на встречу уже в Риге. И все же более-менее тесные контакты на относительно длительную перспективу были установлены, по сути, только между депутатами из числа прибалтийских немцев Эстонии и Латвии. Очередная же после Рижской конференции попытка П. Шимана по объединению всех шестнадцати депутатов латвийского сейма от национальных меньшинств в единый блок вскоре потерпела неудачу.

Тем не менее в том же 1926 году некоторые левоориентированные латвийские депутаты от евреев, русских и поляков (за исключением немцев) объединились в единый блок, чтобы поддержать правительство Маргерса Скуениекса. Однако полное осознание общности интересов национальных меньшинств пришло лишь после того, как министр образования Атис Кениныш стал проводить откровенно националистическую политику.

В Эстонии объединение избирателей из числа немцев и русских наблюдалось лишь в 1926 году. А вот союз немцев со шведами во время избирательной кампании 1929 года оказался более прочным и принес пользу обеим этническим группам, позволив им сформировать объединенную парламентскую фракцию, к которой время от времени присоединялись депутаты от русских, образуя единый блок.

Круг обязанностей парламентариев от национальных меньшинств, конечно, не ограничивался работой в своих парламентских группах – депутаты принимали активное участие в законотворческой деятельности в ходе пленарных заседаний и в соответствующих комитетах. Об интенсивности же их парламентской работы говорит тот факт, что депутаты, входившие в немецко-шведскую фракцию в Ревеле, например, действовали в семи таких комитетах. При этом в рамках собственной этнической группы усилия депутатов от немцев в первые годы, начиная с Учредительного собрания, были сосредоточены на срыве аграрной реформы или смягчении ее последствий для пострадавших от нее земляков. Кроме того, особенно в последующие годы, в центре их внимания находились проблемы, связанные с преподаванием на родном языке национальных меньшинств и их культурной автономией.

Исходную же ситуацию можно охарактеризовать следующим образом. В Эстонии права национальных меньшинств на создание автономий эстонское политическое руководство провозгласило еще до фактического приобретения независимости страны и, в частности, в манифесте об образовании собственного государства от 24 февраля 1918 года. Затем запрет на дискриминацию граждан по национальному признаку был закреплен в 6-м параграфе конституции 1920 года. В ней же в 21-м параграфе провозглашалось право на создание автономных институтов национальных меньшинств для обеспечения их культурных и социальных потребностей. Принятые же на основании данной конституции школьные законы предусмотрели возможность введения преподавания в учебных заведениях предметов на родном языке национальных меньшинств. При этом государственный язык, конечно, занимал в учебных программах подобающее ему место. Причем по тогдашней традиции на частноправовой основе стали создаваться собственные органы по осуществлению кураторства школьного образовательного процесса. Так, в Ревеле очень скоро появилось Немецкое общество помощи школам, а в 1920 году все культурные союзы были объединены в Ассоциацию немецких клубов Эстонии.

Однако для достижения гарантированной автономии потребовалось несколько лет. Причем наибольший интерес к этому проявляли незамкнуто проживавшие этнические группы, то есть немцы и евреи. А вот русские на восточной границе и шведы на северо-западном побережье, а также на прибрежных островах благодаря компактному проживанию смогли реально реализовать свои культурные потребности через создание собственных органов местного самоуправления.

Не случайно, начиная с 1921 года, депутаты из числа прибалтийских немцев неоднократно выдвигали в парламенте законопроекты по реальному осуществлению национальной автономии. При этом окончательный вариант такого законопроекта был подготовлен депутатом Вернером Хассельблаттом (1890–1958) при помощи сотрудников министерства внутренних дел Э. Мэддиссона и О. Ангелуса. А поскольку он затрагивал совершенно новую правовую сферу, то депутату пришлось его отстаивать, доказывая неправомерность различных сомнений. Тогда Константин Пяте внес предложение взять за образец для построения культурной автономии систему самоуправления округов, существовавшую с 1917 года. Однако окончательные политические предпосылки для принятия означенного законопроекта парламентом 5 февраля 1925 года появились только после подавления начавшегося 1 декабря 1924 года коммунистического путча, показавшего широким слоям населения необходимость объединения всех поддерживавших государственный строй сил.

Это был закон, содержавший подлежавшие конкретизации в специальных постановлениях общие положения о предоставлении права на создание своего органа самоуправления каждому насчитывающему более 3000 человек национальному меньшинству Эстонии, обладающему волей и способностью осуществления самостоятельной культурной жизни. При этом, в отличие от территориальных органов самоуправления сельских округов, культурные автономии должны были строиться на основе так называемого «персонального принципа», предложенного в начале XX века австрийскими социалистами О. Бауэром и К. Реннером в рамках концепции решения национального вопроса в многонациональных государствах в противовес взглядам В.И. Ленина и И.В. Сталина. Согласно этому принципу, источником и носителем национальных прав должны были быть не территории, а сами представители той или иной нации, независимо от места их проживания, а именно – национальные союзы.

Из этого следует, что К. Пяте в раннем периоде своей политической деятельности, по всей видимости, принимал активное участие в дебатах социал-демократов по национальному вопросу. Во всяком случае, именно на это обратил внимание директор школы и муниципальный деятель из Дорпата X. Пантениус, чем и воспользовался депутат Вернер Хассельблатт, опираясь на поддержку известного специалиста по международному праву из Гамбурга профессора Рудольфа Лауна.

Претворению же в жизнь персонального принципа в решении национального вопроса в Эстонии предшествовала регистрация граждан в так называемом национальном списке на основе свободного волеизъявления о принадлежности к той или иной культурной автономии. Затем культурные автономии получили право издания обязательных для исполнения постановлений и взимания государственных налогов в рамках своей компетенции. При этом юрисдикция данных автономий распространялась на все аспекты культурной жизни, в том числе на контроль за оснащением и функционированием учебных заведений, а также на осуществление надзора за созданными для решения культурных задач административными учреждениями.

В том же 1925 году состоялись выборы в немецкое культурное самоуправление, а 1 ноября прошло первое заседание Немецкого культурного совета Эстонии, который избрал культурную администрацию в составе 6 человек во главе с депутатом Гарри Кохом (1880–1939) в качестве ее президента (занимал эту должность с 1925 по 1933 год). При этом текущая работа была распределена между пятью ведомствами. Причем в крупных городских центрах стали действовать местные культурные попечительские советы.

Тогда же, то есть в 1925 году, в связи с образованием культурной автономии немецкой этнической группы все немецкие школы перешли в подчинение немецкому культурному самоуправлению как публично-правовому органу. При этом государственные школы остались в ведении государства и соответствующих муниципалитетов, а учебные программы были унифицированы. И это притом, что в 1928 году в Эстонии насчитывалось 3456 школьников немецкой национальности.

Вслед за немцами желание создать культурное самоуправление выразили эстонские евреи. Поэтому в 1925 году были изданы соответствующие постановления, и уже 6 июня 1926 года в Ревеле состоялось первое заседание Еврейского совета по культуре.

Вскоре органы культурного самоуправления в Эстонии себя полностью оправдали, и эстонское правительство по праву могло гордиться тем, что ему удалось образцово урегулировать вопросы, связанные с требованиями национальных меньшинств. Не случайно закон 1925 года стал называться «визитной карточкой эстонского народа для вступления в мировое сообщество свободных народов».

Поэтому вскоре Вернеру Хассельблатту пришлось приступить к решению задач уже международного масштаба. В 1931 году его назначили исполнительным председателем Ассоциации немецких этнических групп Европы, штаб-квартира которой располагалась в Берлине. А перед этим он вместе с представителем латвийских немцев Паулем Шиманом выступил в качестве соучредителя Европейского национального конгресса, созванного благодаря усилиям еще одного политика из числа прибалтийских немцев – Эвальда Амменде из эстонского города Пернау (Пярну).

В отличие от Эстонии в Латвии законопроекты создания немецкой автономии опирались на памятную записку, составленную весной 1918 года и адресованную, правда, тогдашней германской оккупационной администрации. Когда же 8 декабря 1919 года латвийский Народный совет наряду с законом об учебных заведениях национальных меньшинств принял закон об учебных заведениях Латвии, то тем самым создал основы закона по введению автономии для всех школ национальных меньшинств, положения которого оставалось только конкретизировать в специальных постановлениях.

В течение следующего десятилетия пять этнических групп, а именно русские, немцы, евреи, поляки и белорусы, воспользовались такой возможностью и создали при министерстве культуры свои собственные администрации по управлению школами. Причем их руководители имели статус государственных служащих и назначались по предложению соответствующей парламентской фракции. В частности, администрацию по управлению немецкими школами возглавил пастор Карл Келлер (1868–1939), назначенный 3 декабря 1918 года государственным секретарем латвийского министерства культуры и с 1919 года успешно руководивший борьбой за введение автономии в парламенте. При этом к моменту смены К. Келлера в 1929 году его заместителем доктором Вольфгангом Вахтсмутом (1876–1964) динамика роста числа немецких школ была такова: если в 1919/20 учебном году их насчитывалось всего 45, то в 1927/28 учебном году – уже 112. Причем количество школьников из числа прибалтийских немцев увеличилось с 8192 человек в 1919 году до 12 168 в 1923 году. Правда, затем оно снизилось до примерно 11 000 человек.

Вскоре после приобретения Латвией независимости у латвийских немцев возросло стремление основать наряду с латвийским университетом свое собственное высшее учебное заведение. В результате на основе созданных в 1920 году немецких высших курсов повышения квалификации в 1921 году возникло «Общество Гердера», которое основало Институт Гердера, существовавший до конца 1923 года как закрытое общественное учреждение. Однако уже 2 января 1924 года кабинет министров Латвийской Республики признал его частным высшим учебным заведением, а в 1927 году специальным законом ему был присвоен статус немецкого университета с подтверждением его полной автономии. С 1930 года Институт Гердера стал размещаться в собственном здании и к 1936 году имел уже три факультета – протестантско-богословский, юридический и государствоведческий, а также философский, на которых преподавало 44 доцента. При этом с 1926 года институт возглавлял профессор доктор В. Клумберг.

В то же время правительство Латвии не решилось полностью подражать эстонскому образцу культурного самоуправления. Тем не менее персональный принцип в решении национального вопроса нашел наибольшую поддержку у латвийских евреев, что объяснялось их связями с еврейской социал-демократической организацией Бунд. В свою очередь, за эту идею достаточно рано стал ратовать и лидер немецкой этнической группы Пауль Шиман. Поэтому недостатка в попытках принятия общего закона о национально-культурном самоопределении при опоре на закон об автономии 1919 года не было.

Тем не менее предложенный в 1925 году компетентной парламентской комиссией соответствующий законопроект депутаты из тактических соображений отклонили, поскольку получения необходимого большинства голосов на пленарном заседании ожидать не приходилось. Поэтому представители немецкой этнической группы стали полагаться на собственные инициативы и проводить планомерную работу по организационному объединению немецких культурных союзов в единой ассоциации. К таковым, в частности, относился образованный еще в 1920 году Немецкий родительский союз, который заметно перестроил немецкую школьную систему и в связи с недостатком выделявшихся государством и муниципалитетами финансовых средств взял на себя ответственность за ее содержание.

В результате в 1923 году все немецкие культурные союзы объединились в Центр немецко-балтийской работы со штаб-квартирой в Риге, который в 1926 году ввел для своих членов денежные взносы на добровольной основе в размере 0,5 до 3 процентов от месячного дохода, позволявшие собирать довольно значительные суммы. В целом же организационная работа по объединению культурных союзов завершилась в 1928 году, когда на основе вышеназванного центра была создана ассоциация под названием Немецко-балтийская национальная общность в Латвии со своими руководящими органами в лице съезда народных представителей, президиума и нескольких почетных официальных должностных лиц.

Эта «Немецко-балтийская национальная общность в Латвии» как политическое представительство своей этнической группы начала тесно сотрудничать с Комитетом немецко-балтийских партий в сейме, что представляло собой подобие культурного самоуправления в Эстонии.

Здесь стоит также отметить, что до 1931 года во главе латвийского министерства образования стояли понимающие и восприимчивые к особым пожеланиям национальных меньшинств политики. Именно в этом и крылась одна из причин усиления националистических тенденций в деятельности латышских политических партий, и в первую очередь Демократического центра, что оказывало негативное влияние на школьную автономию. Однако особенно ярко это наблюдалось в годы руководства латвийским министерством образования представителем партии Демократический центр А. Кениныпем (1931–1933), когда немецкая школьная администрация беспардонно вмешивалась в учебный процесс, а в стране наблюдалось сокращение бюджетных ассигнований на народное образование и гонение на подозреваемых в нарушении лояльности.

Однако подобные «реформаторские» попытки А. Кениныша в конечном итоге натолкнулись на неприятие даже у латышей. В результате в феврале 1933 года весь правительственный кабинет М. Скуениекса был отправлен в отставку.