В структурном отношении экономика каждой из трех Прибалтийских стран имела свои отличия еще во времена их вхождения в состав Российской империи. И если в Литве долгое время сохранялся преимущественно ее аграрный характер, то в Эстонии и Латвии с конца XIX века стало появляться промышленное производство, которое в основном благодаря текстильным фабрикам в Нарве, а также металлургическим заводам и портовым сооружениям в Риге и Ревеле начало приобретать все более заметную роль.
Правда, во время Первой мировой войны многие промышленные объекты были эвакуированы вглубь российской территории. Причем в первую очередь это коснулось Риги, которая в 1914 году пережила заметный прирост горожан, достигший полумиллиона человек. Однако в 1915–1917 годах, когда немецкие войска стояли рядом с городом и линия фронта пролегала немного южнее Риги, часть ее населения подверглась эвакуации или была вынуждена из нее уехать в качестве беженцев. Сильно пострадал также и городской промышленный потенциал.
После же заключения мира с Советским Союзом выяснилось, что прибалтийская транзитная торговля с Россией по сравнению с довоенным периодом сократилась на 70 процентов, а сама Прибалтика с точки зрения экономики вообще лишилась своего тыла. Поэтому в ней требовалось осуществить фундаментальную экономическую перестройку с переориентацией связей на западноевропейские страны.
Так, в Эстонии число работников, занятых на крупном производстве (более 20 рабочих), упало с 44 600 в 1913 году до 32 000 человек в 1930 году. Правда, к 1935 году оно снова увеличилось до 39 100 человек. При этом по сравнению с периодом до 1917 года это снижение было особенно заметно в текстильной и металлургической промышленности. Тем не менее доля занятого в промышленном производстве населения составляла в 1930 году в Эстонии 17,4 процента, тогда как в Латвии – 13,5 процента, а в Литве – только 6 процентов.
При этом в Эстонии относительно высокие военные репарации, полученные в 1920 году от Советской России в размере 15 миллионов золотых рублей, удалось использовать в качестве свежих капиталовложений для реструктуризации всей промышленности. В частности, была возобновлена добыча горючего сланца в Вирланде на месторождении, расположенном между Финским заливом и Чудским озером, запасы которого оценивались в общей сложности примерно в 5 миллиардов тонн. А поскольку раньше горючий сланец мало использовался в качестве топлива, то теперь его широкое применение позволило заметно снизить импорт каменного угля.
Еще большее значение имело налаживание производства масел, бензина и асфальта в Кивиыли, Кохтла-Ярве и других городах. При этом в 1933–1935 годах экспорт этих материалов, главным образом в Германию, с которой в 1935 году было заключено специальное соглашение, удвоился. В результате в 1939 году эстонские горюче-смазочные материалы стали составлять уже треть от общего их потребления в Польше и пятую часть в Германии.
Из более же старых отраслей промышленности применительно к новым условиям в первую очередь удалось адаптировать текстильное производство, представленное в основном фабриками в Нарве. В частности, на одной такой фабрике, располагавшейся на острове Кренгольм, в 1926 году были установлены 3833 механических ткацких станка, а также прядильные машины с общим количеством 500 000 веретен. В результате в 1936 году в стране насчитывалось уже 38 крупных текстильных фабрик.
Заметно оживилась и деревообрабатывающая промышленность, которая в 1936 году насчитывала 52 крупных предприятия. Наряду с Северной целлюлозно-бумажной фабрикой в Ревеле возник завод по производству сульфатной целлюлозы в городе Кехра. В одном только Ревеле было несколько фанерных и мебельных фабрик.
В отличие от этого усилия по приведению к современным требованиям металлургической и цементной промышленности успехом не увенчались, так как обе эти отрасли в значительной степени ориентировались на потребности России. Тем не менее определенное значение в эстонской экономике имели также некоторые мелкие машиностроительные производства и заводы металлических изделий в Ревеле, вагоностроительные заводы в Ревеле и Валке, не говоря уже о телефонной фабрике в Дорпате.
Однако после эвакуации во время войны в Россию верфи Беккера пришлось закрыть еще две крупные верфи – Русско-Балтийскую и Петровскую, а также основанный в 1899 году Ревельский вагоностроительный завод «Двигатель». Кроме того, в 1925 году в интересах порта Кунда был остановлен и построенный в 1911 году завод «Ассерин» – один из двух крупнейших в цементной промышленности. В то же время важным фактором в производстве искусственных удобрений стало использование фосфатов.
Тем не менее в результате мер по рационализации эстонской экономики ее все же удалось привести к нормам современных требований. Но еще более обещающим являлось дальнейшее совершенствование деревообрабатывающей и пищевой промышленности.
В Латвии же, в отличие от Эстонии, наибольшее количество рабочих было занято в металлургической (18 500 человек) и деревообрабатывающей (18 400 человек) промышленности. Несколько меньше трудилось в пищевой (17 600 человек) и текстильной (17 000 человек) отрасли. А вот оборудование некоторых фабрик резиновой и химической промышленности значительно устарело. Тем не менее если в 1920 году в латвийской экономике было занято более 61 000 человек на 1430 предприятиях, то в 1937 году – 205 000 рабочих примерно на 5700 предприятиях. При этом наиболее крупными среди введенных в эксплуатацию новых производств следует назвать сахарорафинадный завод в Митаве и электростанцию в городе Кеггум (Кегумс), дававшую 40 процентов всей потреблявшейся в Латвии электроэнергии. Помимо этого было модифицировано несколько небольших верфей в портах Риги, Либавы (Лиепаи) и Виндавы (Вентспилс).
Во внешней же торговле всех трех Прибалтийских государств первое место, конечно, занимала продукция сельскохозяйственных предприятий – сливочное масло, яйца, лен, свинина и бекон, кожа и пушнина. Причем благодаря переходу предприятий на выпуск высококачественной продукции животноводства Прибалтийским странам удалось добиться снижения цен в основных государствах-импортерах – Англии и Германии, к которым через некоторое время добавились и США. Так, экспорт Эстонии за период с 1922 по 1935 год увеличился с 52,8 до 80,1 миллиона крон, а импорт – с 61,4 до 68,8 миллиона крон. Причем в лидерах среди стран-импортеров была Германия, правда с тенденцией снижения объемов (с 54,7 процента в 1922 году до 26,3 процента в 1935 году), а в авангарде стран-экспортеров с тенденцией роста объемов находилась Англия (с 22,2 процента в 1922 году до 37 процентов в 1935 году).
Что же касается общего объема латвийского экспорта и импорта, то вплоть до 1929 года он тоже постоянно возрастал. Заметный рост наблюдался и после падения объемов во время Великой депрессии, наибольший спад которых пришелся на 1931 год. В частности, показатели этого объема выросли со 103 миллионов латов в 1921 году до 454 миллионов латов в 1938 году. При этом большую роль играл экспорт древесины и товаров деревообрабатывающей промышленности. Причем среди стран-экспортеров в 1938 году тоже лидировала Англия, на которую приходилось 41,9 процента экспорта (против 20,8 процента импорта), а среди стран-импортеров – Германия (38,9 процента импорта и 29,5 процента экспорта).
Объемы же торговли с Советским Союзом показывали устойчивую тенденцию к снижению. Так, в Эстонии эти показатели упали с 25 процентов от общего объема в 1922 году до 3 процентов в 1935 году, а в Латвии импорт из Советского Союза в 1938 году составлял всего 3,5 процента. При этом после заключения торгового договора с СССР министром иностранных дел Латвии Ф. Циеленсом в период с 1927 по 1929 год экспорт в Советский Союз увеличился с 2 до 15 процентов, но затем к 1933 году снизился до 1 процента. Тем не менее в 1938 году он снова несколько подрос (до 3 процентов).
Однако впечатляющим доказательством выдающихся показателей общего объема внешней торговли всех трех Прибалтийских государств служат цифры за 1938 год, когда экспорт этих стран составил 65,8 миллиона долларов, что равнялось половине экспорта Советского Союза в том же году.
Следует также отметить, что в целом в Эстонии и Латвии после первоначальных трудностей к 1925–1926 годам сложилась довольно хорошая рыночная конъюнктура. А в 1927 году Эстонии удалось санировать свою валюту путем перехода на крону. Еще раньше это сделали и другие Прибалтийские страны, когда Латвия ввела в качестве новой денежной единицы лат, а Литва в 1922 году – лит.
Однако наступивший затем мировой экономический кризис, который в 1930–1932 годах привел к обвалу цен на сельскохозяйственную продукцию, нанес прибалтийской экономике значительный ущерб. В частности, в Эстонии объемы выпуска продукции сельскохозяйственного производства сократились в денежном выражении с 247 (в 1927 году) до 133 млн крон (в 1933 году). Тем не менее благодаря грамотному валютному контролю, произошедшей девальвации валют, а также введению государственной монополии на различные виды продукции и ограничению импорта зерна из-за границы кризис удалось преодолеть и снова увеличить показатели экспорта. Так, в Эстонии объемы сельскохозяйственного производства к 1937–1938 годам практически вернулись к прежнему уровню (216 млн крон). Возросла также и численность промышленных рабочих – с минимального числа в 25 000 человек в 1933 году до примерно 45 000 человек в 1939 году. Соответственно к 1936 году была ликвидирована и безработица, которая в 1923–1924 годах в Эстонии и отчасти в Латвии носила временный характер, а с 1930 года начала приобретать в обеих странах угрожающие размеры. Кроме того, в Эстонии и Латвии работники получили защиту в лице прогрессивного и социально направленного свода законов, гарантировавшего, например, восьмичасовой рабочий день и избрание доверенных лиц на предприятиях. К тому же независимые профсоюзы наряду с социально-политическими инициативами разработали также требования, дававшие возможность рабочим заметно повысить и свое политическое образование.
Что касается Литвы, то в ней в большей степени, чем в соседних Прибалтийских странах, сохранялся приоритет в развитии сельского и лесного хозяйства. При этом особо большой размах приобрело разведение свиней, овец и гусей. На переработку преимущественно сельскохозяйственной продукции – продуктов питания и кожи – была нацелена и постепенно набиравшая обороты промышленность. Развивались также и деревообрабатывающая, целлюлозная и бумажная отрасли, центром которых являлся Мемель. На втором же месте стояло текстильное производство.
В то же время металлообрабатывающая промышленность находилась в зародыше, и ее появившиеся в Ковно предприятия работали на шведском сырье. При этом Швеция была заинтересована в развитии товарообмена с Литвой и в инвестициях в другие области ее экономики, которая в 1931 году насчитывала в общей сложности более 1132 промышленных предприятий, где трудилось 21 692 рабочих.
Все это привело к значительному перекосу в литовской внешней торговле в пользу сельскохозяйственной продукции, по приобретению которой с 1932 года, обогнав Германию, на первое место вышла Англия. А вот импорт, преимущественно бензина, минеральных масел, соли и сахара, хлопчатобумажных изделий, локомотивов и железнодорожных вагонов поступал в первую очередь из Советского Союза, который проявлял большую заинтересованность в расширении с Литвой торговых отношений.
В свою очередь, начиная с 1926 года, навстречу такому пожеланию шло и левое литовское правительство, отправившее в Москву торговую делегацию. Однако государственный переворот в Литве в декабре 1926 года заключить торговый договор не дал.
Как бы то ни было, в 1924–1925 годах литовский экспорт в Советский Союз (в основном кожаных изделий и волокнистых полуфабрикатов целлюлозно-бумажного производства) колебался от 4,5 до 6,4 млн литов. При этом общий товарооборот составлял в 1924–1930 годах от 8,7 до 19 млн литов, а после заключения в августе 1931 года торгового протокола достиг 25,5 млн и после нового протокола в феврале 1935 года – 26,6 млн литов. Однако в общем объеме внешнеторгового товарооборота Литвы (280 млн литов в 1935 году) это была лишь малая часть.
Для советской же внешней торговли Литва приобрела определенное значение лишь в конце 20-х годов. Да и то в основном в области деревообрабатывающей промышленности. При этом советская древесина по морю доставлялась в Мемель, а оттуда после соответствующей обработки – баржами в Восточную Пруссию. Причем общий объем советского транзита резко возрос в 1924–1926 годах – с примерно 20 000 до 283 000 тонн. Однако затем режим А. Сметоны, опасаясь возможности возникновения из-за этого политической зависимости от СССР, стал подходить к вопросу интенсификации торговли с Советским Союзом с большой осторожностью.