Идея создания федерации остзейских государств постоянно занимала умы многих прибалтийских политиков. Причем некоторые литовские публицисты высказывались на эту тему еще до 1917 года. Эта мысль не оставляла и латышского поэта Райниса даже во время его ссылки в Швейцарии. Затем за установление более тесных связей между государствами Прибалтики стали высказываться также эстонские посланники в западных странах, такие как, например, А. Пийп и К.Р. Пуста.
Я. Тыниссон же, как уже отмечалось, еще до Октябрьской революции 1917 года начал в Стокгольме проработку планов по расширению такой федерации за счет Скандинавских стран. Причем во время убедительного использования финских добровольцев в конце 1918 – начале 1919 года многим эстонцам идея эстонско-финского союза стала казаться многообещающей. Тогда же на необходимости установления тесных связей между Эстонией и Латвией начал настаивать и латвийский политик из числа прибалтийских немцев Пауль Шиман.
Кроме того, соответствующие встречи представителей Эстонии, Латвии, Литвы и Финляндии неоднократно проходили еще во время Освободительной войны. Однако, когда первый министр иностранных дел Эстонии Я. Поска представил в Париже предложения по этому вопросу Верховному совету Антанты, выяснилось, что создание такого блока является преждевременным, а сама идея требует тщательной предварительной проработки представителями отдельных государств.
В целом же усилия по налаживанию более тесного сотрудничества стран в Прибалтийском регионе можно разделить на три этапа. При этом первый из них охватывает период с 1920 по 1925 год, второй – с 1925 по 1934 год и третий – с 1934 по 1940 год.
Начало первого этапа ознаменовало открытие международной конференции в Хельсинки в январе 1920 года, на которую для обсуждения возможности создания оборонительного альянса прибыли представители Эстонии, Латвии, Литвы и Польши. В августе того же года они снова встретились под Ригой в Бильдерлингсгофе (Булдури), и стало казаться, что очертания единого прибалтийского блока начали вырисовываться, хотя каждое государство в мирных переговорах с Советским Союзом и действовало отдельно.
Однако очень скоро единство взглядов Прибалтийских стран из-за связанных с Виленской областью проблем было нарушено. Насильственный захват исторической столицы Литвы поляками в октябре 1920 года нанес чувствительный удар по намечавшемуся единодушию пяти государств, и создание единой федерации с участием Польши и Литвы стало невозможным. Поэтому на вторую конференцию в Хельсинки в июле 1921 года, то есть уже после заключения мира с Советским Союзом, собрались только министры иностранных дел Эстонии, Латвии, Польши и Финляндии.
Конечно, в таких условиях более тесная ориентация Прибалтийских государств на Скандинавские страны, несомненно, представляла бы собой естественную альтернативу сотрудничеству с Польшей. Поэтому идеи Яана Тыниссона и были подхвачены в Хельсинки представителями Латвии еще в январе 1920 года. А в феврале 1922 года премьер-министр Литвы Эрнестас Галванаускас (1882–1967) заявил, что он с радостью приветствовал бы союз между Скандинавскими и Прибалтийскими государствами. Однако разделявшие мировые войны годы ясно показали, что подобное желание было всего лишь не соответствовавшей реалиям скандинавской сдержанности в мировой политике мечтой. Даже в Финляндии позже стали высказываться сомнения по поводу целесообразности установления более тесных связей с южными соседями, хотя на второй конференции в Хельсинки в июле 1921 года министр иностранных дел Финляндии Эйно Рудольф Холсти (1881–1945) все еще довольно энергично выступал за четырехсторонний альянс с Эстонией, Латвией и Польшей.
Но вскоре выяснилось, что в этих попытках создания блока движущей силой являлась Польша, которую поддерживала Франция. Ведь внешняя политика последней вплоть до 1932 года полностью определялась ее представлениями о необходимости создания санитарного кордона против Советского Союза как чисто оборонительной меры. Не случайно начатые в Хельсинки переговоры были продолжены весной 1922 года в Варшаве.
Данным переговорам положило конец заключение пакта о ненападении и консультациях от 17 марта 1922 года[36], рассчитанного на случай неспровоцированного нападения извне. При этом утверждения советских историков о том, что он был направлен исключительно против Советского Союза, действительности не соответствуют. К тому же следует учитывать, что в тех условиях Польша стремилась не допустить осуществления реваншистских планов Германии, ведь в глазах немцев, да и русских тоже, она вышла из мировой войны в территориальном отношении как великая держава. Поэтому следует признать, что, хотя внутренние ее силы и само положение Польши на мировой арене притязаниям поляков не соответствовали, польская гегемонистская политика в Прибалтике не могла не казаться большевикам более опасной и агрессивной, чем это было на самом деле.
В противоположность этому для Прибалтийских государств, а также Финляндии характерным являлось недвусмысленное стремление к укреплению собственной независимости и преодолению проблем, связанных с малыми габаритами своих стран за счет заключения региональных межправительственных соглашений. И такое угрозы для советской безопасности ни в коей мере не представляло. Тем не менее Прибалтийские государства против их воли все же оказывались втянутыми в тщательно скрываемые польские гегемонистские устремления, которые несли для них один только вред.
В Москве же Варшавское соглашение было воспринято как проявление агрессивных устремлений, которые требовалось ликвидировать. Поэтому во время подготовки Генуэзской конференции советская делегация провела 29 марта 1922 года в Риге переговоры с представителями правительств Латвии, Эстонии и Польши. На них, помимо урегулирования незначительных вопросов в области транспортной политики, была достигнута договоренность о проведении совместной конференции по разоружению в Москве. При этом по откровенному признанию, содержащемуся в одном из советских источников, целью этих переговоров являлось «разрушение единого фронта Прибалтийских государств и сведение на нет договоренностей, достигнутых в Варшавском соглашении».
На Московскую конференцию были приглашены также представители Финляндии и Литвы. Однако она никаких результатов не принесла, так как советское правительство отклонило предложение пограничных государств о том, чтобы сначала заключить пакты о ненападении и только потом начать разоружаться. Когда же поздней осенью 1923 года в Германии снова ожидалось вспыхивание коммунистического восстания, советские власти пожелали иметь свободные руки, чтобы получить возможность вмешательства в немецкие дела. Учитывали они и возможность вторжения со стороны Польши. Поэтому Москва снова обратилась к Прибалтийским странам. В частности, советский эмиссар Виктор Леонтьевич Копп (1880–1930) предложил в ноябре 1923 года латвийскому правительству в обмен на заверение о нейтралитете дать гарантию сохранения независимости Латвии. Аналогичное предложение получила и Эстония.
Поскольку такое говорило о том, что в то время Советский Союз, возможно, думал о вводе своих войск в Германию, Прибалтийские государства на подобное предложение не пошли и отказались от двусторонних переговоров, заявив, что отдают предпочтение арбитражному соглашению, а не гарантиям. В результате советские намерения успехом не увенчались. Да и в Германии события стали развиваться совсем не так, как того хотела Москва.
Как бы то ни было, Варшавское соглашение заинтересованные стороны не ратифицировали, и оно в силу не вступило, что говорило об успехе советских усилий. Ведь с того момента Финляндия от переговоров отстранилась и заявила о несогласии с действиями своего министра иностранных дел Э.Р. Холсти, являвшегося ярым сторонником прибалтийской блоковой политики. Финны стали отходить от связей, установленных с южными соседями, и все более опираться на Скандинавские страны. В результате после 1925 года совместные встречи министров иностранных дел четырех государств более не проводились.
Определился и дальнейший путь, по которому теперь предстояло следовать Прибалтийским странам, и прежде всего Эстонии и Латвии. Отныне им пришлось ориентироваться на собственные силы, трезво оценивая ближайшие перспективы. Поэтому в завершение конференции стран-лимитрофов[37], прошедшей в Ревеле в середине октября 1923 года и посвященной в первую очередь решению экономических вопросов, состоялись эстонско-латвийские переговоры, после которых 1 ноября был подписан двусторонний договор, содержавший элементы подлинного союза. Причем позднее его предусматривалось углубить и расширить.
В его развитие стороны для начала подписали договор об окончательном урегулировании пограничных проблем, по которому город Валк был поделен на эстонскую и латвийскую части, что разрешило наиболее важный спорный вопрос. Также был заключен и договор об обороне, предусматривавший оказание взаимной помощи в течение десяти лет.
Созданная таким образом эстонско-латвийская Антанта преследовала цель ограждения Прибалтики от притязаний великих держав. Эту задачу весьма четко сформулировал один из наиболее видных прибалтийских политиков тех лет 3. Мейерович, занимавший с 1918 года пост министра иностранных дел и возглавлявший кабинет министров Латвии в 1921–1923 годах.
Родившись в небольшом городе Дурбен (Дурбе) Либавского района Латвии в семье врача еврейского происхождения, он изучал коммерческое дело, а получив звание кандидата коммерческих наук 1-й степени, стал банковским служащим в Риге. Поэтому не случайно, как и его эстонские коллеги, 3. Мейерович стремился в первую очередь к экономической и технической унификации Эстонии и Латвии, чтобы затем постепенно создать единые органы управления в различных областях народного хозяйства.
С тех пор союз Эстонии с Латвией стал прочной основой в осуществлении многих планов всех пограничных с Россией государств. К тому же они обусловливались не столько эмоциями, сколько соображениями целесообразности. При этом, конечно же, время от времени возникали отдельные разногласия. Но в целом договор от 1 ноября 1923 года был очень важен, причем не в последнюю очередь потому, что демонстрировал стабильность и жизнеспособность исторически сложившегося единства Прибалтийских стран.