Необходимость проведения аграрных реформ в Прибалтике была вызвана несколькими причинами. В первую очередь это объяснялось требованиями осуществляемых в Прибалтийских странах социально-политических преобразований, направленных на то, чтобы поспособствовать приобретению в собственность земли сельскохозяйственными рабочими и безземельными крестьянами и устранить тем самым диспропорцию, заключавшуюся в сосредоточении большей части сельскохозяйственных угодий в руках небольшой кучки крупных землевладельцев. Так, в Эстонии в 1918 году в их руках находилось 58 процентов земли, используемой для сельского хозяйства, в то время как две трети сельского населения, то есть около полумиллиона человек, землей не владели. В Латвии же до начала аграрных реформ 10 процентов земли находилось в собственности государства, 39 процентов принадлежало крестьянам и 48 процентов – помещикам (3,16 млн га).
Свою роль сыграли также и общеполитические соображения. Ведь притягательности проводимой Советской Россией коммунистической социальной и экономической политики могли противостоять только мелкособственнические инстинкты мелких землевладельцев. Поэтому нет ничего удивительного в том, что дебаты по поводу будущих аграрных реформ начались еще во время Освободительной войны, поскольку путем удовлетворения земельного голода сельских жителей пролетариату предполагалось сделать иммунную прививку против коммунистической пропаганды, что и удалось достичь.
Третий комплекс причин носил национально-политический характер. Считалось, что в результате аграрных реформ правившая многие годы немецкая прослойка будет лишена экономической опоры своего политического влияния. При этом сохранение прежних имущественных отношений зачастую рассматривалось как потенциальная угроза государственности. Причем первыми дебаты по данному вопросу начались в Эстонии. Они пришлись в Учредительном собрании как раз на время столкновения частей эстонской армии с Прибалтийским ландесвером под Венденом. Еще при первом чтении законопроекта проведения аграрных реформ депутат и председатель Эстонской рабочей партии Отто Страндман, ставший вскоре на несколько месяцев главой правительства и государства, прямо заявил, что это позволит лишить немецкую правящую прослойку экономической и политической основы ее власти.
Вследствие этого депутаты эстонского Учредительного собрания из числа немцев оказались, особенно в июне и июле 1919 года, в очень затруднительном положении. Однако до обсуждения предложения о передаче за соответствующую компенсацию в собственность государства трети принадлежавших потомкам немецких рыцарей сельскохозяйственных угодий для последующего распределения их среди сельских жителей дело так и не дошло. Предложения же умеренных эстонских партий о постепенной ликвидации крупной земельной собственности и установлении минимальной величины земельных наделов, выдвинутые такими известными политиками, как Константин Пяте, Юри Улуотс (1890–1945) и Яан Теэмант (1872–1941), были отклонены. Не прошел и посреднический проект Яана Тыниссона.
Результатом же дебатов стало одобрение 10 октября 1919 года, то есть задолго до принятия Основного закона, закона об отчуждении земельной собственности. Он был принят 63 голосами за при девяти против и одном воздержавшемся. Причем еще до начала голосования депутаты Народной партии и Христианской народной партии в знак протеста покинули заседание. Ведь отчуждение земельной собственности представляло собой радикальное вмешательство государства в сельские отношения по поводу владения землей, носившее прямо-таки революционный характер.
Было экспроприировано 96,6 процента всей крупной земельной собственности, то есть 1065 владений. Причем в первую очередь это касалось дворянских поместий (840 поместий площадью 1,9 млн га), включая относящиеся к ним фермы, летние виллы и инвентарь. При этом подавляющее большинство экспроприированных поместий принадлежало немцам. Однако под горячую руку попали и 57 крупных помещиков из числа эстонцев.
Экспроприированные поместья передавались государству до 1921 года. Причем вопрос о выплате компенсации был решен значительно позже. Ведь тогда, в чем нет сомнений, у государства просто не имелось необходимых финансовых возможностей, что могло лишить аграрную реформу всякого смысла. Однако и суммы, выплаченные после долгих проволочек, составили лишь небольшую часть от реальной стоимости поместий, что ввергло подавляющее большинство подвергшихся конфискации лиц в настоящую нищету.
Принятый 1 марта 1926 года закон установил размер компенсации в среднем в 3 эстонские кроны за один гектар, то есть около 3 процентов от фактической стоимости. Да и те выплачивались в виде облигаций государственного займа. При этом право собственности на лес определено не было, а некоторые образцовые имения по экономическим соображениям остались нетронутыми. Причем оставление в собственности владельца конфискуемого поместья того, что от него осталось, первоначально даже не предусматривалось. Разрешение на подачу заявки о возврате в собственность остатков и то не более 50 га было выдано значительно позже.
Аграрные реформы привели к появлению выделенных из государственного земельного фонда мелких землевладений в виде фермерских хозяйств хуторского типа. В результате к примерно 51 000 имевшихся ранее ферм добавилось около 56 000 таких хозяйств. Однако их небольшой размер позволял владельцам поддерживать только прожиточный минимум, и они были вынуждены зависеть от помощи государства, которая предоставлялась в виде дешевых долгосрочных кредитов на строительство жилых домов и производственных объектов.
Между тем стали проявляться и не учтенные ранее проблемы. Структурные трудности столь глубокой реформы вылезли наружу уже в ходе первого десятилетия ее осуществления. При этом рентабельность хозяйств зависела, конечно, от качества земли, которая была хуже на западе Эстонии, а в районе Феллина и Дорпата хорошей.
В целом же мелкие хозяйства площадью менее 20 га оказались нерентабельными. При этом экономически выгодными показали себя более крупные фермы со средним размером в 34 га, существовавшие еще до 1919 года. Хорошо зарекомендовала себя также кооперация в форме крестьянских товариществ, которая активно развивалась, создавала условия для эффективного применения сельскохозяйственной техники и стимулировала производство продукции животноводства. Тем не менее еще в 1917 году 72 процента сельскохозяйственной продукции шло на самообеспечение. Однако в целом за период с 1914 по 1934 год площадь посевных площадей зерновых культур была увеличена на 20 процентов.
В Латвии законопроект аграрной реформы представил Учредительному собранию министр сельского хозяйства Хуго Целминып (1877–1941), который был принят 16 сентября 1920 года. После этого отчуждению подверглись около 1300 поместий и своего хозяина сменили 3,7 млн га земли. Однако, в отличие от Эстонии, в Латвии инвентарь, а также остаточное имущество площадью не более 5 га и не более 1,7 процента от бывшей помещичьей собственности остались в руках 1887 прежних владельцев.
В 1924 году 50 голосами против 35 Латвийский сейм отменил выплаты компенсаций, и, вероятно, именно по этой причине латвийская аграрная реформа, за исключением советской, была признана самой радикальной из всех, что проводились в Восточной Европе. При этом в Эстонии и Латвии предпочтение при распределении земель отдавалось участникам Освободительной войны.
Надо сказать, что в Эстонии на этот счет никаких ограничений по национальному признаку не предусматривалось. Тем не менее многим участникам войны из числа немцев в подаче необходимых для этого заявок под различными предлогами отказывали.
В Латвии же по особому закону от 1929 года военнослужащие Прибалтийского ландесвера привилегий в вопросе распределения земли были лишены. На это латвийский министр юстиции Бернхарде Берентс, будучи немцем по национальности (несколькими годами ранее этот пост тоже занимал прибалтийский немец Эдвин Магнус), заявил о готовности его ведомства взять на себя защиту их интересов.
Необходимо также заметить, что в Латвии Учредительное собрание уже на первых слушаниях отклонило компромиссные предложения землевладельцев, которые были аналогичными, что и в Эстонии. При этом их петиция по данному вопросу в Лигу Наций в 1926 году успехом не увенчалась.
В результате аграрных реформ в Латвии 35 процентов земли, в основном занятой лесами, оказались в руках государства, 39,3 процента приходилось на крестьян, имевших земельные наделы до начала реформ, и 22,2 процента (146 306 га) – на переселенцев. После реструктуризации сельского хозяйства латышам удалось постепенно увеличивать его производительность и поднимать урожайность. При этом, например, поголовье крупного рогатого скота выросло с 912 000 голов в 1913 году до 1 278 000 голов в 1939 году, а выход масла на корову в год увеличился с 108 кг до 130 кг.
В Литве крупное землевладение находилось в основном в руках поляков и русских и лишь в незначительной своей части – немцев. Поэтому первоначальной целью литовской аграрной реформы являлись: национализация имений, экспроприированных российским правительством после польских восстаний 1830 и 1863 годов, вытеснение русских поселенцев, а также ликвидация преобладания крупной земельной собственности, принадлежавшей в основном полякам, за счет установления максимального предела владений в 80 га. Однако в целом, в первую очередь из-за умеренной позиции христианских демократов, аграрная реформа здесь осуществлялась гораздо менее радикально, чем в Эстонии и Латвии.
По закону от 29 марта 1922 года национализации подлежали вся земля и леса, находившиеся ранее в собственности Российского государства и в руках российских частных лиц. В то же время при экспроприации частного крупного землевладения была введена так называемая «наивысшая норма» в 80, а позднее 150 га и выплачивалась небольшая компенсация.
Важным следствием для литовских мелких землевладельцев являлось обособление крестьянской собственности путем деления деревень на хутора. Такое, шедшее в русле Столыпинской аграрной реформы в России, привело к полному изменению картины крестьянских поселений, и она стала походить на ту, что была характерна для Эстонии и Латвии.
Конечно, оценки результатов реформ неоднозначны. Одни ученые считают, что они способствовали экономическому росту и укреплению сельского хозяйства, а другие утверждают, что в результате изоляции крестьянства в ходе этих реформ произошло ослабление его роли в общественной жизни. Нельзя игнорировать также и трудности, с которыми столкнулись переселенцы, что привело к оттоку населения из сельской местности в города и усилению стремления граждан к эмиграции. И это не считая того, что начиная с XIX века Америка стала восприниматься ими как земля обетованная.