Хотя война определенно составляла главный повод для тревоги Ришелье, он продолжал, когда позволяли обстоятельства, совершенствовать внутреннее устройство Франции. Думать, что он прорабатывал всевозможные планы далекоидущих реформ, было бы преувеличением. Он не выдвигал никаких версий, и, хотя все его действия всегда были направлены в одну сторону – к ослаблению местной власти и укреплению власти короля, – он не ломал уже существующих французских институтов, скорее игнорировал или ослаблял одни учреждения и укреплял другие. Он оставил после себя мало положительных творений во внутренней организации. Самой революционной мерой стал морской ордонанс. Но ничего сравнимого с ним нельзя найти в остальные годы его правления. Великий институт, в который он верил самым страстным образом, была монархия, и, подобно многим другим государственным деятелям своего времени, он видел свой долг в восстановлении былого величия, а не в создании чего-то нового. Его идеалом было традиционное царствование святого Людовика – доброго и благородного правителя, лично вершившего правосудие для всех своих подданных; в «своем» Людовике он видел в первую очередь отца и законодателя для народа, источник милосердия, закона, наград и наказаний. Его идеалом был король, окруженный всей официальностью и достоинством, какое мог предложить век барокко, и вместе с тем доступный для всех подданных. Для него важной составляющей королевской власти была способность действовать прямо и без постороннего вмешательства во всех делах, больших и малых; король выступал последней инстанцией, к которой надлежало обращаться, дабы утвердить или аннулировать решение любого другого суда и награждать подданных или заковывать их в кандалы.

Ришелье считал, что при принятии политических решений важнее всего быстрота и скрытность. По его мнению, долгие переговоры или раздутые штаты разных советов только мешали. В своем «Политическом завещании» он написал, сколько советников должно быть во внутреннем Государственном совете: не более четырех. Верный своим убеждениям, в 1630 году он реорганизовал Королевский совет, заменив его очень узкой внутренней группой и тремя подчиненными советами, призванными обсуждать лишь административные вопросы.

Королевская власть постепенно наращивала мускулы. Вначале она применяла силу осторожно, а затем все увереннее. Так, все чаще отстраняли от власти и заменяли высших аристократов на постах губернаторов провинций. Мятежников и тех, кого обвиняли или подозревали в государственной измене, судили особо отобранные судьи, сторонники сильной королевской власти. Подобная практика, которая прежде бытовала лишь время от времени, стала при Ришелье систематической. Самым ярким делом стал процесс Марийяка, суд над которым проходил в собственном доме Ришелье. Именно Ришелье также первым пустил в обращение фразу «государственная необходимость», получившую дурную славу. Фраза эта оправдывала нарушения любого закона, который временно был ему неудобен.

Мишель Монтень не без удовлетворения заметил в одном из своих сочинений, что французские подданные не вступали в контакт с королевской властью более одного или двух раз за всю жизнь. Такая вольность возникла в результате свободного и поразительного сохранения бесчисленных феодальных и сепаратистских привилегий по всей Франции. В целом тенденция развития гражданского общества во Франции была центробежной по отношению к централизованному правительству. Так, например, даже таких юридических органов, как высшие суды для ратификации королевских эдиктов, насчитывалось не менее шести. Более того, в то время, когда Ришелье пришел к власти, шесть основных провинций Франции еще пользовались привилегиями созывать собственные ассамблеи для голосования по вопросам исключительных ассигнований. Они не подчинялись решениям высшего сословно-представительского органа, Генеральных штатов. В результате эти шесть провинций – их называли «государственными областями», – которые по размерам и богатству приближались к трети Франции, не включались в общий реестр принимаемых для страны налогов. Поскольку они принимали собственные налоговые ставки, от них в казну поступала лишь десятая часть от общей суммы налогов страны. В число таких провинций входили Нормандия, Бретань, Бургундия, Дофине, Прованс и Лангедок.

Во время своего правления Ришелье удалось присоединить три из этих провинций к остальной Франции. В 1630 году в Дижоне, главном городе Бургундии, произошли крупные демонстрации сельскохозяйственных рабочих, когда за новостью о второй Итальянской кампании последовали слухи о повышении налогов. Неспособность мэра утихомирить демонстрантов стала удобным предлогом для сокращения количества членов городского совета и созыва собраний под эгидой центральной власти. В следующем году Дижон помирился с королем, продав свои права «государственной области». Примерно то же самое позже произошло в Провансе, где граждане после ряда мятежей в главных городах купили королевское прощение, отказавшись от своих политических прав. Дофине доставила кардиналу еще меньше хлопот, так как ее особым эдиктом просто лишили прав «государственной области». Ришелье прекрасно понимал: враждебность между знатью и горожанами Дофине была настолько сильной, что, если бы одна из сторон выразила протест, он мог рассчитывать на вторую сторону, которая утихомирила бы бунтовщиков.

Политике Ришелье, если сравнивать ее с близкими по времени попытками Карла I укрепить королевскую власть в Англии, свойственны две особенности. Первая заключалась в том, что все французские провинции (а в Дофине вдобавок все сословия) наблюдали за тем, как других лишают привилегий, с полным равнодушием. Отдельные граждане возмущались тиранией кардинала, как ее называли почти все, однако тирания не встречала общей оппозиции; не было и общего убеждения в том, что агрессивные действия королевской власти можно и нужно остановить с помощью объединенных усилий. Вторая особенность заключалась в том, что Ришелье благоразумно не стремился «прыгать выше головы». Он оставил в покое Лангедок и Бретань. Хотя мощное крестьянское восстание в Нормандии дало ему повод лишить Руан многих привилегий, целостность самой провинции как «государственной области» осталась нетронутой. Осмотрительный кардинал прекрасно понимал, что тщетные усилия, неудачи и отступления вреднее всего для престижа деспота. Поэтому он никогда не наносил удара там, где не был уверен в успехе; по его мнению, разумнее успешно взять под контроль половину территории, чем подчинить всю территорию теоретически, но не фактически.

Его самым важным делом во внутренней политике стало развитие интендантской службы. Даже здесь он не создал саму службу, которая уже существовала до него. Интендантом назывался чиновник, назначенный центральной властью для исполнения некоторых обязанностей на местах. Как дипломатично выразился Ришелье, интендантов посылали на места «время от времени» как посланников центрального правительства. (Позже, но уже не при Ришелье, они обосновались там постоянно.) Постепенно Ришелье передавал в руки интендантов функции местного управления, принятия юридических решений, администрирования и, самое главное, налогообложения, то есть те функции, которые прежде принадлежали исключительно аристократам – губернаторам провинций, знати, заседавшей в провинциальных парламентах, и откупщикам. Интендантов, естественно, выбирали по их пригодности для решения задач, требовавших не только способностей, но и решительности, хитрости и толстокожести. Нет ничего удивительного в том, что многие интенданты Ришелье, которых с самого начала ненавидели и подозревали, пользовались репутацией жестоких, несправедливых и ненасытных. Впрочем, некоторые из них оказывались компетентными и добросовестными. Можно привести в пример Абеля Сервьена, которого в 1627 году послали в Бордо. Он поссорился с парламентом Бордо; в ответ местные парламентарии, демонстрируя свою независимость, попробовали арестовать его. Мятежных парламентариев сразу же вызвали в Париж, где, возможно, подражая бурному противостоянию английского парламента и короля, они громко протестовали против лишения их привилегий. Людовик XIII прервал их президента в середине его речи, резко дернув его за рукав со словами: «На колени, человечишко, перед своим хозяином!» Судя по всему, для устрашения «бунтовщиков из Бордо» хватило даже такой демонстрации власти и безразличия. Глава парламента упал на колени, парламент Бордо уступил, и Сервьен получил возможность и дальше выполнять приказы Ришелье в Бордо.

Но политическая и административная структура составляют лишь половину государственной власти. Гражданам важны возможности, какие предоставляет общество для удовлетворения их стремления к благосостоянию, удобству, безопасности и прочих составляющих человеческого счастья. Удовлетворение таких потребностей не было главной целью администрации кардинала. С откровенностью, поразительной для XVII века, Ришелье решительно отрицал, что его целью служит улучшение судьбы народа. «Все политики согласны, – писал он в своем „Политическом завещании“, – что, если народу слишком удобно, невозможно удержать его в рамках долга… людей можно сравнить с мулами, которых, когда их используют для переноски тяжестей, больше портит отдых, чем тяжелая работа».

Ход его мыслей был вполне логичным, и следовать ему оказалось нетрудно. Он считал, что долг граждан – работать, пусть и не так усердно, как работал он сам; во всяком случае, они должны работать по мере сил ради процветания своей страны. Таким образом, государство призвано было обеспечить условия, которые поощряли бы бережливость и предприимчивость во всех слоях общества. Не переставая следить за тем, сколько налогов поступит в королевскую казну, кардинал учредил государственную почту и почтовые дилижансы, не только для совершенствования сообщения внутри страны, но также и с намерением поощрять плодотворные связи между различными городами и ускорить доставку товаров. Строительство знаменитого Бриарского канала, первого крупного искусственного водного пути во Франции, началось еще при Генрихе IV, но позже было заброшено. Ришелье возобновил проект, хотя из-за непомерных для государства расходов строительство было перепоручено подрядчикам, которые завершили работы в 1638 году.

Ришелье занимался множеством проектов в разных областях, но в экономической сфере и в сфере колониальных завоеваний его достижения нельзя назвать выдающимися. Однако даже его неудачи указывают на то, что он сознавал важность неуклонного внутреннего процветания и зарубежной экспансии. В области коммерции он разделял распространенную в то время философию, хотя, как видно из его действий, на него оказали влияние труды по политической экономии драматурга и экономиста А. Монкретьена, горячего сторонника колониальной экспансии. Ришелье считал, что Франция достигнет процветания, если будет экспортировать как можно больше и импортировать как можно меньше, накапливая таким образом больше золота. Он с завистью, но без дурных предчувствий наблюдал за тем, какие состояния наживают голландцы, хотя у них, по его мнению, было гораздо меньше статей экспорта, да и территория страны значительно уступала Франции. Франция могла предложить миру шелковые и бархатные ткани, которые не знали себе равных; правительство ревностно следило за развитием мануфактур в Туре, Лионе, Париже и Монпелье. Впрочем, упрямые французы по-прежнему покупали всевозможные ткани в Англии и Нидерландах, украшали свое платье золотыми и серебряными шнурами из Италии, а дома – гобеленами и картинами из Фландрии; кроме того, французы очень любили предметы роскоши, которые привозили со всего света. Ришелье пытался положить конец таким вольностям. Он выпустил эдикт, разрешавший ввозить во Францию товары только на французских судах. Кроме того, эдиктом запрещались любые коммерческие операции, кроме совершаемых между французскими подданными. К счастью, кардинал не обладал властью для того, чтобы ввести в действие эти запреты, поскольку результат стал бы катастрофой для развития французской торговли. Иностранные товары продолжали поступать во Францию, и французы продолжали покупать их напрямую у всевозможных иностранцев, но главным образом у вездесущих посредников-голландцев.

Та же ошибка – политика протекционизма в сочетании с некоторой манией величия – не давала Ришелье осуществить многочисленные планы колонизации и создавать успешные торговые компании. Названия этих компаний могут служить памятниками тщеславию, не слишком прочно укорененными в действительности. «Компания Морби-ан», созданная для торговли с Канадой, Вест-Индией, Россией и Севером – обширные планы! – просуществовала год. Сменившая ее «Компания де ла Насель де Сен-Пьер Фьорделизе», которая должна была вести торговлю почти со всем миром, прогорела в столь же короткий срок. «Компания ста партнеров», предназначенная для торговли только с Канадой, обанкротилась из-за недостатка средств. «Компания американских островов», хотя и закрепляла за Францией острова Сент-Китс и Сан-Доминго, влачила существование на грани банкротства до 1651 года, когда она была ликвидирована. Такая же участь постигла многочисленные «Африканские компании». «Компания Восточной Индии» с трудом держалась на плаву в ранние годы; она добилась успеха лишь через много лет. Общей ошибкой в устройстве всех этих компаний было избыточное участие правительства. И остальные торговые предприятия Франции за рубежом нельзя считать преуспевающими; торговля со странами Леванта свелась почти к нулю из-за нападений берберийских пиратов; попыткам же французов закрепиться в Скандинавии или далекой, загадочной Московии мешали англичане и голландцы.

И все же французы энергично взялись за дело. Учредили посольство в самой Москве. Французские моряки ходили в Ист– и Вест-Индию, исследовали реку Святого Лаврентия, завладели Мадагаскаром. Первые провалы французской торговли и неудачные колониальные предприятия свидетельствуют о том, что инициатива была всецело подчинена центральной власти. Так, в задачу торговых компаний в первую очередь вменялось создание рынков для французских товаров, а не поиск новых товаров для продажи во Франции. Привозя на родину иностранные товары, французские купцы бывали обескуражены. Правительство ожидало, что они привезут на родину золото для пополнения казны, а не предметы роскоши и экзотические товары на потребу французам. Однако сами французы хотели предметы роскоши. Наверное, не стоит говорить о том, что, вопреки желаниям правительства, граждане страны покупали восточные специи, восточные ткани и русские меха у голландских и английских купцов, которые ввозили их во французские порты в гораздо большем количестве, чем позволялось судам французских компаний.

Помимо того, колониальная экспансия Англии и Нидерландов стала смешанным результатом политического сепаратизма и несдерживаемой инициативы частных предпринимателей или их небольших групп. В то время как Новая Англия отошла от англиканской церкви, Новая Франция представляла собой лишь еще один аванпост французской церкви. Гугенотам туда ехать не позволялось. Колония задумывалась как торговая миссия, которая учредит власть французского короля и католической церкви не менее прочно, чем на родине. Подобная негибкость стала губительной для потенциальной эмиграции. Ко времени смерти Ришелье в Канаде проживало не больше 200 колонистов-французов, хотя там успели построить монастырь, больницу, семинарию для молодых индейцев и школу для девочек. Вся колония представляла собой дорогую миссию. Более того, ее успех казался весьма неопределенным. В 1627 году англичане, которым в то время сопутствовала удача в войнах, без особого труда захватили Квебек и вернули его лишь по условиям мирного договора 1633 года. Гораздо более серьезную угрозу, чем англичане, представляли индейцы ирокезы. Исследователь Самюэль де Шамплен, впервые попав на обширные территории по берегам реки Святого Лаврентия, заключил союз с более мирно настроенными гуронами и алгонкинами, дружественными племенами, склонными к христианству. Таким образом, получив Канаду, Франция стала предметом ненависти других коренных племен. Ситуацией воспользовались голландские колонисты Нового Амстердама, территория которого доходила до южных границ Новой Франции. Они снабдили ирокезов огнестрельным оружием; все первое столетие истории колониализации Канады ирокезы терроризировали французских поселенцев и дружественных им индейцев.

Ришелье можно считать основателем колониальной мощи и торгового величия Франции лишь в самом общем смысле. Какие-то идеи у него, безусловно, были, но они не слишком соответствовали действительному положению дел. Дома, во Франции, в Европе, где ему приходилось сталкиваться с привычными проблемами и разрешать их, его острый практический ум всегда одерживал верх над его даром предвидения. Но в тех областях, в которых он не разбирался, например в вопросах торговли и колониальной политики, его взгляды были довольно неопределенными и не поднимались выше красивых слов «во славу Божию и для служения королю». Тщеславные уставы компаний, создание которых он поощрял, и строгие рамки, в которые он надеялся загнать свойственный французам дух авантюризма, свидетельствуют о его неспособности разрешить задачу в ее практическом смысле. Более того, его понимание политических реалий не сопровождалось даже начальным пониманием экономических вопросов. В качестве страны-экспортера у Франции имелся лишь один важный рынок сбыта; к сожалению, этим рынком была Испания. В 1635 году, после объявления войны, торговля с Испанией, естественно, была запрещена. Не таким естественным было то, что Ришелье не думал о последствиях такого запрета для французской торговли. В 1639 году запрет пришлось отменить.

Беспорядочное состояние нерегулируемой французской валюты не способствовало упорядоченности королевских финансов. Ришелье кое-чего добился, во всяком случае, он начал денежную реформу, запретив местным монетным дворам чеканить все, кроме разменной монеты самого низкого достоинства. В то же время в Париже чеканили стандартную золотую монету. Луидор ввели в обращение в апреле 1640 года. Накануне его публичного появления министр финансов, которого звали Клод Бульон, дал ужин в честь такого знаменательного события. На первое подавали блюдо, наполненное новыми золотыми монетами. Большинство гостей набили карманы и немедленно ушли, боясь, что позже их заставят отдать полученное.

Несмотря на то что луидор оставался несомненным преимуществом Франции, торговые и экономические предприятия великого кардинала нельзя отнести к числу его успехов.