Оглядываясь на столетие с лишним назад, Вольтер в ряде исторических трудов признавал эпоху Ришелье началом великого расцвета французской культуры. Он не считал, что кардинал оказывал положительное влияние на развитие культуры; более того, нельзя со всей очевидностью сказать, что Ришелье послужил причиной культурного взлета. Даже величайший государственный деятель в мире и самый просвещенный покровитель искусств не мог вызвать к жизни Пьера Корнеля или Николя Пуссена. Но верно, что Ришелье дал возможность и направление новому развитию французского гения; без него возможны были бы отдельные победы, но не капитуляция Западной Европы перед французским вкусом и французским гением, капитуляция, ставшая последствием созданного им политического доминирования.

Ришелье оказывал на развитие культуры и прямое, и косвенное влияние. Прямое влияние прослеживается в закладывании основ тех проектов, которые он задумал или в осуществлении которых помогал. При его участии возникли Французская академия, Словарь французского языка, французская пресса, «Сад растений» (Ботанический сад в Париже), театр и опера, множество великих барочных зданий, сооружение которых он заказал, картины, которые он собирал или заказывал. Косвенное влияние ощущалось в формировании национального самосознания, которое он инициировал, в непринужденности и уверенности, которыми он наделил французов и плодом которых стало множество их достижений.

Будет преувеличением сказать, что личность Ришелье наложила отпечаток на все сколько-нибудь значительные проявления французского творческого гения, тогда лишь расцветавшего. Его холодная логика и страсть к порядку и симметрии были свойственны той эпохе, а движение от пышных излишеств Позднего Возрождения к упорядоченному классицизму началось еще до его прихода к власти. Но он подкрепил процесс официальным одобрением короля и обеспечил его победу во Франции так же, как позаботился о том, чтобы его политические планы оказали влияние на всю христианскую Европу.

В связи с Ришелье несправедливо отрицать, что искусство занимало важное место в его политических взглядах. Его личное отношение к жизни можно назвать цивилизованным и цельным, и все, чего он касался, отмечено печатью его идеала. «Человеку, – писал он в „Политическом завещании^, – вовсе не нужно без передышки заниматься общественными делами; напротив, сосредоточенность такого рода скорее сделает его бесполезным, чем любые другие действия». Как бы ни давили дела, Ришелье поддерживал равновесие, благоразумно сохраняя свой досуг; он регулярно гулял в своем парке, каждый день слушал короткий концерт в исполнении своего личного оркестра и взял за правило вести с домашними умные, возвышенные, утешительные разговоры, не связанные с политикой. Более того, превыше всего он ценил музыку за ее способность распутывать клубки проблем в усталом мозгу. Его хор и струнный оркестр из восьми человек сопровождал его всюду, куда бы он ни ездил, даже во время военных кампаний.

Несомненно, повинуясь минутной прихоти, он воскликнул, что ничто не доставляет ему большего удовольствия, чем сочинения стихов. Те стихи, которые ему приписывают, вполне соответствуют всем требованиям теории стихосложения, однако не отличаются особой эстетической выразительностью. Примечательно, что он вообще находил время для серьезных занятий поэзией. Иногда к его сотрудничеству с несколькими драматургами, в том числе с Корнелем, при написании комедий относятся с презрением.

Впрочем, не похоже, чтобы Ришелье отличался особым тщеславием; скорее он был неподдельно заинтересован в этом развивающемся виде искусства. Не стоит многого ожидать от его литературных талантов, однако его энтузиазм достоин похвалы.

Возможно, сам Ришелье точнее оценил свои способности, написав в завещании, что для государственного деятеля не может быть большего удовольствия, чем быть свидетелем успеха его замыслов. Судя по тону его писем, когда его расчеты оправдывались, он проявлял почти мальчишеское возбуждение; послания, особенно людям близким, окрашены почти неуместной веселостью. Вероятно, он больше всего радовался не своим художественным достижениям, а победам на политическом поприще. Однако искусство он считал не вспомогательной и второстепенной государственной функцией, а важной составляющей сбалансированного существования. Кто назовет неверной подобную точку зрения при определении того, что считать важным для Франции?

К искусству, как и к политике, Ришелье подходил как диктатор. И в силу своего становления, и по сути французская классическая культура взяла что-то от авторитарного вмешательства государства. О недостатках подобного авторитарного подхода лучше судить, рассматривая достижения культуры. Конечно, речь не идет о жестком авторитаризме, доведенном в наше время до совершенства; в эпоху Ришелье речь могла идти о государственном поощрении и государственном покровительстве, а менее убедительный государственный контроль применялся реже.

Более того, то, что государство не было безликой организацией, а передавало личное отношение короля или кардинала, означало, что отношения государства и художника и проявляемый со стороны власти контроль были куда ближе к прямым отношениям патрона и протеже, господствовавшим в искусстве начиная с эпохи Возрождения. Главной областью, в которой ощущалось влияние кардинала, можно считать литературу. Основание Французской академии в 1635 году служило двойной цели. Это благородное учреждение должно было способствовать созданию литературной и лингвистической традиции. Не раз с момента основания академики поддерживали ошибочные предубеждения. Одной из их крупнейших ошибок стало осуждение пьесы Корнеля «Сид». Но в целом заслуги перед французской литературой значительно перевешивали ошибки Академии и способствовали официальному признанию и уважению для французских литераторов. На это, несмотря на распространенную и примечательную литературную одаренность английского народа, никогда нельзя было рассчитывать в Англии.

Что же касается известной ссоры из-за «Сида», часто говорят, что Ришелье двигала зависть к превосходящему таланту Корнеля. Молодого драматурга наняли в помощь при написании драмы, для которой сам Ришелье написал около 500 строк. Предполагают, что кардинал, возмутившись нежеланием Корнеля опустить свой талант до уровня своего прославленного соавтора, возбудил литературный протест против «Сида» и вынудил Академию официально осудить драму.

Однако приводят разные факты. В 1637 году Корнель потряс и восхитил парижскую публику мощной и страстной драмой на испанскую тему. Отец требует от молодого человека Родриго, Сида, отомстить за оскорбление. Обидчиком его отца стал отец Химены, которую любит Родриго. В первой половине пьесы молодой человек, раздираемый любовью и долгом, убивает отца своей возлюбленной. Вторая половина пьесы привлекает внимание к Химене, которая, в свою очередь, должна сделать выбор между любовью к убийце и долгом перед убитым. С политической точки зрения пьеса содержала массу недостатков. Ее действие происходило в Испании, более того, она была посвящена испанскому национальному герою в то время, когда Испания находилась в состоянии войны с Францией. Однако не это казалось таким поразительным публике 1637 года, как могли бы подумать наши современники, живущие в более национально ориентированном мире. На пьесу нападали по совершенно другой причине.

Французский театр находился в щекотливом положении. Авангард драматургов при полной поддержке Ришелье старался очистить старую, нечистую, непристойную театральную сцену и заменить неуклюжие драмы, полные интриг и мести, с интерлюдиями в виде буффонады и горой трупов в финале сдержанными условностями неоклассицизма. Отношение англичан к такому процессу может объясняться тем, что старомодная драма достигла в Англии своей поэтичнейшей вершины. Но бурная реакция, помимо того, объяснялась гораздо более частыми и ужасными эксцессами. Академия отстаивала единство времени, места и действия; она боролась за сдержанный и отточенный язык, цивилизованное проявление эмоций и возвращение к классической тематике. Для современных зрителей нет большой разницы между Медеей, убивающей своих детей, и Сидом, который сражается на дуэли. Детоубийство, отцеубийство и инцест – частые темы в античности. Однако критики, одобрившие кровожадную и не слишком поэтичную «Медею» Корнеля, набросились на его первую по-настоящему великую пьесу.

Литературные критики действуют решительнее и быстрее, чем даже критики политические. Они набросились на Корнеля в мгновение ока. К сожалению, как то часто бывает, нападки возглавили два драматурга, Скюдери и Мере, которых нельзя не заподозрить в заинтересованности или, по крайней мере, в зависти. Обиженный выпущенным ими памфлетом, Корнель постарался ответить и стал мишенью для новых нападок. Скюдери обратился к Академии, членами которой в то время не были ни он, ни Корнель, и Ришелье попросил Академию созвать комиссию, дабы составить доклад о пьесе. Предложение было справедливым и разумным. Академия высказалась против «Сида». Хотя Корнеля осудили несправедливо, во всяком случае так кажется по прошествии времени, в осуждении не чувствовалось злорадства, и его составили не в грубых выражениях. «Сид» – пьеса бурная, страстная, полная, как многое у Корнеля, грубых и жестоких выражений. Ее потрясающая искренность и страстность – не те качества, которые говорят сами за себя, и, уж конечно, не до такой степени, чтобы заставить критиков забыть о нетерпимом обращении с формой, уважение к которой они призваны были разработать. Великих поэтов нельзя сковывать правилами; современные критики могут действовать лишь в определенных рамках и никогда толком не понимают, что им делать с великим поэтом.

Единственная явная несправедливость по отношению к Корнелю была допущена уже после вынесенного приговора. Ришелье отказал ему в разрешении ответить на критику. Корнель возмутился, как возмутился бы на его месте любой поэт, но необходимость положить конец спору и восстановить спокойствие на литературной сцене была для Ришелье важнее чувств Корнеля. Любой, кому даже в наше время приходится столкнуться с крупным литературным скандалом, знает, что подобные споры невозможно разрешить; их можно только оборвать. В результате обе стороны наверняка будут чувствовать себя оскорбленными; во всяком случае, одна сторона.

Кое-что доказывает, что Корнель, после того как его обида остыла, относился к кардиналу скорее как к другу, чем как к врагу. Он посвятил ему следующую – безупречную с классической точки зрения – пьесу «Гораций»; посвящение составлено в льстивых, подобострастных выражениях. Иногда посвящение представляют как поступок побежденного, последнее унижение, капитуляция. Вряд ли это так. Суровый и бескомпромиссный Корнель не склонен был унижаться. Кроме того, у него имелся повод испытывать благодарность за материальные блага, добытые для него кардиналом, – патент на дворянство для его отца (что означало освобождение от налогов) и небольшую пенсию для самого драматурга.

Ссора из-за «Сида» привлекла ненужное внимание к одной части деятельности Ришелье. Его интересы охватывали всю французскую литературную сцену. Тогда начиналась эпоха салонов, а через салоны идеи двора проникали во все более и более широкие слои населения. Салон как явление возник без какого-либо вмешательства Ришелье. То было приятное творение Екатерины де Вивон, маркизы де Рамбуйе. Она придумала новое развлечение в 1613 году, а ко времени ее смерти в 1643 году ее примеру последовали другие многочисленные хозяйки, и салоны стали надежной приметой культурной общественной жизни. Мадам де Рамбуйе интересовалась всем на свете. Пропуском в ее дом служил только ум. Она разрушала социальные барьеры; в ее салоне принцы крови на равных общались с учеными и литераторами – выходцами из буржуазии. Примерно такая же обстановка царила в салоне красивой и одаренной дамы полусвета Марион Делорм, но там, разумеется, не было дамского общества. «Изюминкой» салона мадам де Рамбуйе было разделение компании на ряд маленьких комнат, которые переходили одна в другую. Благодаря такому расположению гости перемешивались, а их группы были не слишком большими и никто не мешал общей беседе. Со временем появились и правила ведения салонных бесед. Более того, именно во французских салонах XVII века зародились по-настоящему учтивые разговоры; жизнь постепенно перенимала приятные формальности, из которых возникли многие наши так называемые светские привычки и традиции.

Поколением позже Мольер будет высмеивать полуобразованных представительниц буржуазии, которые подражали литературным нравам высшего общества. Так, Филаминта из комедии «Ученые женщины» прогоняет кухарку за то, что та «…осмелилась с бесстыдством беспримерным, / Уроков тридцать взяв, мне словом диким, скверным / Нахально ранить слух, – одним из тех как раз, / Что запрещает нам строжайше Вожелас»[1], а героинь «Смешных жеманниц» обманывают лакеи, которые изображают представителей бомонда. Но такие жеманницы проявляли отнюдь не недостойные желания, которые постепенно преобразили все общество среднего класса, – в целом к лучшему. Утонченность и культура просачивались сверху вниз, пока весь более состоятельный слой французского общества не оказался ими пропитан.

Ришелье стремился возвысить Францию в благородных европейских искусствах. Отсюда Академия; отсюда стабилизация языка с помощью грамматики и словаря. Постепенно закладывались основы не только для «великого века» Людовика XIV, но и для долгого французского доминирования в западной культуре.

Для Ришелье важным дополнением к политическому величию стали благородные здания в роскошной «оправе» в виде парков. Он критиковал – обычно тщетно – распутство, в котором жил король (в этом отношении его советам следовал не Людовик XIII, а его преемник). Но если кардиналу и не удавалось убедить Людовика как-то упорядочить Лувр, его стол и его спальню, он сам подавал пример идеальной жизни. Кардинальский дворец в Париже (сейчас Пале-Рояль) был прекрасно продуманным сооружением, состоявшим из ряда изящных внутренних двориков, пропорциональных и удачно рассредоточенных прихожих и приемных.

Но если Кардинальский дворец в Париже соответствовал политическим целям Ришелье, большинство зданий, сооруженных по его приказу в других местах, отражало его страсть к творчеству в кирпиче или камне, которая так часто сопровождает страсть к политическому творчеству. Так, он приказал перестроить Люсонский собор и превратил маленькую скромную деревню Ришелье в место достаточно величественное, чтобы стать декорацией для величественного дворца в итальянском стиле, в который превратили грубый старинный замок, где он провел свое бедное детство. Там появились лоджии, фонтаны, античные статуи, потолки, расписанные фресками, гобелены на стенах, широкие аллеи, обсаженные деревьями, плантации изысканных кустарников и лужайки, на которых на солнце грелись павлины. Кардинал, кроме того, позаботился о месте своего последнего упокоения: он построил богатую и красивую новую церковь для Сорбонны, где, как он решил, будет находиться его мавзолей.

Не только в зданиях, но и в искусстве развлечений Ришелье подавал пример королю. Поскольку при дворе никак не отмечались великие и славные даты, именно во дворце Ришелье ставились спектакли, проводились балы-маскарады и устраивались самые разнообразные и изысканные концерты для увеселения короля и придворных. Они производили большое впечатление на зарубежных послов. Активное поощрение музыки и драматургии вылилось в появлении нового типа зрителей – вежливых, модных, изящных – и потому нового типа развлечений. Театр из средоточия грубости и скандалов превратился в пристанище образованных мужчин и уважаемых женщин, место для утонченных удовольствий.

В Париже стремительно распространялась поощряемая кардиналом мода на архитектуру, и лицо города преобразилось. Париж давно стал одним из самых крупных европейских городов, но вплоть до того времени имел отталкивающую – в буквальном смысле – репутацию. Сэр Джон Саклинг так писал о городе в 1623 году:

Париж на Сене – славный город;

Там много есть красот, Но еще больше нечистот…

Именно во время Ришелье улицы начали мостить брусчаткой. Убирали глухие переулки, улицы расширяли и выпрямляли. На месте бывших городских стен возникли внутренние бульвары, так называемые Большие бульвары. На холме на левом берегу Сены, под старинной колокольней аббатства Сен-Жермен-де-Пре, уже рос аристократический пригород Парижа; красивый Люксембургский дворец, окруженный обширным парком в классическом стиле, начинали строить для Марии Медичи. Анна Австрийская внесла щедрый вклад в строительство аббатства Валь-де-Грас, вскоре выросшего на месте лугов за Сорбонной и холмом Святого Этьена. На правом, болотистом берегу Сены вырастал квартал Марэ с мощеными улицами и красивыми домами, окруженными парками.

На острове Сен-Луи, на месте осушенного болота, один смышленый спекулянт начал строить высокие отели; некоторые из них сохранились до наших дней. Все они отличаются четко очерченными внутренними дворами, широкими лестницами и высокими потолками. Деревянные оштукатуренные домишки на острове Сите сносили; они уступили место простой, надежной красоте площади Дофина. Напротив, на правом берегу Сены, если перейти по мосту Пон-Нёф, постепенно перестраивали запущенный Лувр. Огромные залы приемов получили большие окна и балюстрады; стены и потолки были богато украшены работами кисти Николя Пуссена и Питера Пауля Рубенса.

Свои очертания и характер приобретала великая и изящная столица, королева Европы Нового времени, какой был прежде Рим. Ришелье, уроженец Парижа, гордился своим родным городом. В речи в Отель-де-Виль он с гордостью назвал Париж «восьмым чудом света».

Для изобразительного искусства эпоха Ришелье характеризовалась расцветом живописи. Приехавший из Фландрии Филипп де Шампань запечатлел лица людей, которые строили новую Францию. Портрет кардинала его кисти по праву считается шедевром, и мы лучше всего знаем Ришелье именно по изображенной на портрете величественной позе – развевающаяся пурпурная мантия, узкое, бледное лицо венчает изящную пирамиду. Лесюэр, Лебрюн и Симон Вуэ писали на религиозные и античные сюжеты в мягком, изысканном стиле того времени. Лирическое воображение и техническая оригинальность Николя Пуссена подняла искусство барокко на новые высоты. Жорж де Латур, хотя его массивные, простые фигуры, ярко освещенные пламенем свечей, в конце концов сводятся к догматам, оставил внушительные изображения французских крестьянских типов в своих мрачноватых сценах домашней жизни и картинах на религиозные темы.

И все же большинство картин с изображением французов эпохи Ришелье создали братья Ленен. Три брата изобразили представителей всех слоев французского общества, от крестьянина в поле до придворного в Лувре. Они запечатлели крестьян со здоровыми, упрямыми лицами и искривленными от работы пальцами; они сидят за столом за тарелкой вечернего супа или отдыхают в полдень на пшеничном поле рядом со своими большими семьями и поедают огромные ломти хлеба и сыра. Художники изобразили и мелких буржуа, также в окружении больших семей, в нарядной одежде, с осторожными, хитрыми лицами; богатых купцов и судейских, сидящих в удобных комнатах с подробно и любовно выписанными деталями; солдат в караульных помещениях; офицеров в шляпах с плюмажами, в блестящих кирасах; придворного и его даму с блестящими кудрями, с лилейными ручками, в изящных шелках и парче.

Несомненно, сильнейшей духовной силой во Франции эпохи Ришелье стало религиозное возрождение. Католическое возрождение, политическим исходом которого стала Контрреформация, дошло до Франции поздно; может быть, именно поэтому оно отличалось такой силой. В течение всей сознательной жизни Ришелье Францию охватывала огромная волна религиозного рвения. Молодые люди посвящали жизнь благотворительности и добрым делам. У юных девушек были видения – Ришелье вспоминает некоторые из них в своих мемуарах – и они были отмечены стигматами. Истерия, суеверия и шарлатанство перемежались подлинным религиозным подъемом. Сам Ришелье, обладавший крайне практичным и материальным взглядом на жизнь, склонялся к более простому и расчетливому виду набожности. Для него религия слишком часто становилась предметом сделки или страховкой. В молодости он просил святого Иоанна излечить его от мигрени в обмен на многочисленные мессы. Позже в течение жизни он не раз оказывался в нелепом положении. Так, однажды он приказал доставить ему из Мо мощи святого Фиакра, чтобы исцелиться от геморроя, а в мае 1636 года, когда боялись двойного нападения на Париж, он убедил короля сделать щедрые дары Богоматери ради победы французской армии.

Хотя Ришелье почитал труды своего современника, святого Викентия де Поля, и часто помогал ему, по натуре он склонялся к святым другого типа. Например, на него наложило отпечаток долгое общение с отцом Жозефом. Во многих отношениях отец Жозеф был человеком благородным и достойным восхищения; трагедия заключалась в том, что человек, обладавший такой большой силой и качествами святого, посвящал свои силы совершенно неподходящим целям, причем принимал все за чистую монету. Но для Ришелье святость и мудрость, приводившие к большим политическим свершениям, были святостью и мудростью в полном смысле слова.

Будет несправедливо называть отца Жозефа ханжой в тот век, когда появлялись поистине святые люди, а также их противоположности. Впрочем, любопытно, что сто лет спустя, когда Мольер вывел в «Тартюфе» классический портрет ханжи и святоши, он включил в свою пьесу хорошо известную историю, которую изначально рассказывали об отце Жозефе. Сцена, в которой Дорина рассказывает о добром здравии, хорошем настроении и благоденствии Тартюфа, а Оргон неизменно восклицает: «Бедняга!» – прямой пересказ популярной истории об аббате-капуцине, который спросил у приезжего из Парижа, есть ли новости об отце Жозефе, и, слушая, как тот преуспевает и благоденствует при дворе, печально кивал: «Бедняга!»

Кроме того, Ришелье выказывал чрезвычайную благосклонность к преследуемому итальянскому доминиканцу Кампанелле, который по приглашению кардинала нашел прибежище во Франции, спасаясь от продолжительного преследования инквизиции. Здесь не место для обсуждения любопытных взглядов Кампанеллы на Утопию, его «Город Солнца». Несомненно, для Ришелье заслуга Кампанеллы заключалась в том, что он верил: король Франции – избранный правитель, который должен создать на земле идеальное правительство, цивилизованное, священническое и авторитарное, о котором он мечтал; кроме того, он обладал более сомнительным достоинством – ученостью в астрологии. Еще до того, как забеременела Анна Австрийская, он говорил Ришелье, что Гастон никогда не станет королем. А после рождения дофина Кампанелла составил для него превосходный гороскоп. Странное совпадение – а может, не совсем совпадение, – что младенец, который, по мнению Кампанеллы, должен был воплотить на Земле идеальное государство, описанное в его «Городе Солнца», со временем, став взрослым, стал называться «королем-солнцем».

Связь Ришелье с ужасным делом Урбена Грандье и одержимых монахинь-урсулинок в Лудене отражает мрачную и жестокую сторону католического возрождения в ее худшем проявлении. Грандье, способного и властного священника, который, как говорили, оскорбил Ришелье, когда тот был еще только епископом Люсонским, и отстаивал интересы своего города Лудена, возражая против централизаторской политики правительства, обвинили в том, что он наслал на монахинь одержимость дьяволом. Похоже, они и в самом деле были одержимыми; свои припадки, судороги, видения и страшные сны они приписали Грандье, потому что, как утверждали некоторые из них, в те времена он часто появлялся у них. Несчастный, столкнувшись с таким множеством обличающих доказательств, напрасно упорствовал, заявляя о своей невиновности. После откровенно несправедливого и жестокого суда в августе 1634 года его сожгли заживо. По материалам суда ясно, что и Ришелье, и отец Жозеф были сторонниками осуждения, хотя остается непонятным, почему дело Грандье их так занимало. Мотив личной мести со стороны Ришелье кажется слишком натянутым. Скорее, его возмущало противодействие Грандье по отношению к интенданту Лабардемону (он, кстати, вел судебный процесс) в некоторых вопросах местного значения. Зато для отца Жозефа на карте стояла репутация ордена капуцинов, ведь именно они провели в Лудене обряд изгнания бесов. Дело Грандье остается одним из темных мест в истории и религии, примером религиозного экстаза, дошедшего до злобной истерии, злоупотребления властью со стороны церкви и государства ради сокрушения одного непреклонного человека.

Однако, хотя личная связь Ришелье с религиозным возрождением во Франции не была особенно тесной, можно проследить некоторое взаимодействие между его политикой и новым религиозным рвением, которое в его время распространилось по стране. С одной стороны, стабильность, которую он создавал, обеспечивала условия, в которых могло процветать религиозное возрождение; с другой стороны, идеи и принципы нового католицизма в умах людей уступали идеям власти и иерархии, на которых основывалось правление Ришелье.

Редко побудительный мотив к религиозной жизни был сильнее, чем при Ришелье. Только в Париже в первые сорок лет XVII века возникли двадцать новых мужских и женских монастырей. Старые развращенные ордена реформировались преданными аббатами и аббатисами. Создавались новые ордена, например, конгрегация Сестры Пресвятой Девы Марии на горе Кальвария. Созерцательная жизнь привлекала молодых людей знатного происхождения. Можно напомнить, что зов услышал старший брат самого Ришелье. Иногда религиозный порыв принимал более активные формы. Так, великий отец Берюль организовал первые коллежи для молодых священников, в 1611 году основал Ораторию. Постепенно и медленно начала совершенствоваться система церковных назначений, хотя сам Ришелье в целом предъявлял более высокие требования к знатным молодым священникам, чем к священникам из народа. Со свойственным ему всегдашним здравым смыслом он указывал: молодые люди знатного происхождения лучше умеют вести себя в обществе, если Господь призовет их на высокие церковные посты. Однако заметно было, что он сам часто назначал на высшие государственные посты представителей духовенства. Практичность позволяла ему видеть, что подготовка к принятию священного сана позволяет кандидату быть более добросовестным и целеустремленным слугой государства, чем любой другой тогдашний вид образования.

Подобно тому, как святость святого Франциска Сальского освещает возрождение веры во Франции, так и святость Викентия де Поля озаряет теплым светом религиозное возрождение в повседневной жизни. Подлинное чудо в том, как хрупкий аббат из Прованса вместил столько трудов в свою короткую, 48-летнюю, жизнь. Он начинал в 1622 году, проповедуя галерным рабам в Марселе; чуть позже он убедил Ришелье построить для них госпиталь. Эти изгои общества были его первой и последней заботой; когда он учредил небольшую помощь для галерных рабов из Франции, он основал свою миссию в Париже, в Сен-Лазаре, откуда пылкие молодые священники отправлялись в турецкие морские порты и на побережье Берберии, чтобы поддерживать пленников-христиан. Всю свою жизнь Викентий де Поль старался пробудить милосердие к беднейшим членам общества и в некотором смысле заложил основу системы социального обеспечения для нищих и изгоев. В 1633 году он основал конгрегацию Дочерей милосердия; ее представительницы по сей день помогают бедным и прославляют святого. Он поручал сестрам работать среди одиноких молодых девушек и проституток, защищать и спасать их. Он создавал приюты для детей-найденышей и для пожилых. Его влияние в самом деле ощущается на всем обширном пространстве французского милосердия.

Такой же далекоидущей, хотя и обладающей сомнительной ценностью, была работа, выполнявшаяся необычайным Обществом Святого Причастия. Это была светская организация, основанная примерно в 1620 году герцогом Вентадуром, молодым человеком, чья набожность запрещала ему жить со своей красавицей-женой, и он стал для нее как брат. По уставу Общество призвано было помогать милосердным делам церкви, анонимно сообщая о достойных происшествиях и полезных поступках. К сожалению, анонимность его действий и психологические результаты того, что Общество было одновременно тайным и очень широко распространенным, вскоре повредили благой цели. В конце концов оно превратилось в высшей степени нетерпимую и враждебную силу, которая выслеживала безнравственность, прекращало помощь тем получателям, которых оно не одобряло, охотилось за протестантами или подозреваемыми в протестантизме и превратилось не только в угрозу для нормальных человеческих отношений во многих маленьких городках и деревнях, но в огромную, организующую силу, которая в конце века вызвала отмену Нантского эдикта.

Отчасти такое окончательное и прискорбное проявление французского религиозного возрождения также вызвано объединяющей политикой Ришелье. То была странная политика для Франции, где столь ценится яркое проявление индивидуальности. Однако именно по этой причине подобная политика вначале достигала столь впечатляющих результатов. Страстные особенности творческого французского ума, вышколенные таким образом, вызвали к жизни культ ожесточенного сопротивления и силы. Давление невозможно применять слишком долго, и последовавший взрыв расколол французскую культурную традицию так же непоправимо, как расколол французскую политическую традицию. Благодаря Ришелье Франция не утратила черты, которыми он наделил народ. Но по той же причине после Ришелье Франция всегда будет сталкиваться с трудностями при обретении политической и духовной цельности.