Ришелье всегда боялся «войны на выносливость», для которой, как он считал, не подходит французский темперамент. Но только «война на выносливость» в конечном счете способна была ослабить мощь Испании. После Корби политика кардинала как будто была направлена на то, чтобы французская армия, которая по-прежнему в основном состояла из пылких волонтеров, была занята в сравнительно небольших пограничных стычках, требовавших быстрых отступлений, в то время как крупные серьезные сражения предоставлялись курфюрсту Саксен-Веймарскому. Кардинал строил далекоидущие планы по созданию отлично вышколенной военной касты; он собирался учредить военную академию, рассчитанную на тысячу кадетов, не меньше; но его планы не осуществились, и при жизни Ришелье армию так и не удалось изменить в корне. Эту задачу предстояло решить последующим поколениям.

И все же французы, несмотря на свою своенравность, на удивление хорошо справлялись с войной на выносливость. Правда, кардинал старался сделать военную службу как можно привлекательнее, благодаря многочисленным благодарственным молебнам и щедрой раздаче орденов, а также многочисленным процессиям и праздникам под любыми удобными предлогами. Послушный Теофраст Ренодо полностью предоставил свою «Газетт» в распоряжение правительства и писал красочные отчеты об успехах французов, когда кардинал считал нужным слегка приукрасить доходившие до него донесения. Большая часть репортажей «Газетт» как будто была написана под его диктовку; тексты отличались краткостью, выразительностью и налетом некоторой старомодности.

Несмотря на ухищрения «Газетт», полтора года, прошедшие после Корби, не были богатыми на события. Бернгард Саксен-Веймарский не спешил переходить в наступление и всегда утверждал, что ему не хватает войск или денег для того, чтобы переправиться через Рейн и перенести войну на территорию Габсбургов. Уверенный в себе военачальник, он в целом презирал своих французских казначеев, понимая, что убрать его они не посмеют. Он довольно резко одергивал «паркетных командиров» и штатских, которые осмеливались давать ему советы. Во время одного из своих приездов в Париж, когда кардинал и отец Жозеф обсуждали с ним ситуацию, склонившись над картами, капуцин, разволновавшись, начал показывать предполагаемую линию марша Бернгарда от города к городу, отмечая отрезки пальцем.

«Отлично, отец Йозеф, – произнес Бернгард со своим сильным немецким акцентом, – все было бы прекрасно, если бы города можно было брать кончиками пальцев».

В то время как Бернгард упрямо искал предлоги для того, чтобы ничего не делать, Ришелье вел войну на юго-восточном фронте с помощью французских войск и французской дипломатии. Боевые действия шли с переменным успехом. Вылазка герцога Рогана в Вальтеллине окончилась бесславно. Фанатичные протестанты Граубюндена под руководством честолюбивого пастора Георга Йенача радовались французской помощи, когда она пришла в первый раз, но Роган был слишком прямолинеен и не скрыл от них, что истинной целью его правительства является не защита протестантов Вальтеллины и не расширение прав общины Граубюндена, а просто защита перевала от испанцев. В долине началась борьба за власть; испанцы почувствовали удачную возможность, начали тайные переговоры с Георгом Йеначем и, гарантировав сохранение кальвинизма, убедили его перейти под их защиту. Рогану пришлось отступить: у него не оставалось иного выхода.

Немного дальше, в Савойе, Ришелье также столкнулся с трудностями. Герцогиней Савойской была сестра Людовика XIII; поэтому ожидалось, что она поддержит политику брата, но после смерти мужа, когда осталась регентшей при маленьком сыне, она не хотела подтверждать Риволийский договор, согласно которому ее муж подчинил Савойю Франции. Неожиданно Ришелье столкнулся с новым противником. Вначале его политика пользовалась поддержкой Ватикана, поскольку папа Урбан VIII, будучи итальянским принцем, не принимал испанское владычество в Италии и боялся его. Но в 1630-х годах политика Ватикана претерпела значительные изменения; постоянные французские интервенции в Северной Италии и все более пренебрежительное отношение кардинала к интересам церкви в Центральной Европе постепенно возбуждали в Урбане VIII подозрения по отношению к Франции еще больше, чем по отношению к Испании. Более того, партия «святош» во Франции также испытывала вполне понятные опасения по отношению к политике кардинала. Из прежних сторонников Ришелье поддерживал настроенный против испанцев отец Жозеф. Зато кардинал потерял праведного и влиятельного Берюля, который когда-то возлагал на него такие большие надежды. Вдобавок в лагерь противников перешел духовник короля, отец Коссен. Казалось, вся политика Ришелье вдруг начала вращаться вокруг щекотливого богословского вопроса, который крайне беспокоил совесть короля.

Вопрос заключался в следующем. Можно ли даровать отпущение грехов, если виновная сторона не испытывает раскаяния, а лишь сокрушается? Различие весьма существенно. «Раскаяние» подразумевает полный отказ от греха; грешник не будет упорствовать во грехе или совершать его снова. «Сокрушение» означает лишь сожаление грешника, которое возникает из страха проклятия и не обязательно предполагает, что грех после прощения не будет повторен. Это место вероучения после Трентского совета оставалось слегка неясным, и, хотя большинство католиков-богословов, как и Ришелье, считали, что «сокрушения» или «неидеального раскаяния» достаточно, имелись и сторонники крайностей, среди них янсенисты, которые считали надежным и действенным лишь раскаяние.

Расхождения в богословии оказывали значительное влияние на политику, ибо Людовик XIII, христианнейший король Франции, подписывал договоры о союзах с принцами-еретиками. Если бы духовник, который считал «сокрушение» достаточным основанием, многократно не отпускал ему грехи, король оказался бы в весьма затруднительном положении. Более того, его можно было вернуть в лоно веры лишь после того, как он отрекся бы почти от всей своей внешней политики. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, после того как отец Коссен стал строже подходить к вопросу о «раскаянии», у Ришелье появился еще один повод для серьезнейшего беспокойства.

Тогда же духовник герцогини Савойской призывал ее противиться влиянию Ришелье. Казалось, уязвленная совесть Бурбонов разрушает труды кардинала основательнее, чем победы испанцев на поле боя.

Однако битва отца Коссена за душу короля оказалась безнадежной против сильного влияния кардинала, который, в конце концов, обладал большим числом сторонников духовного звания. В числе прочих на его стороне был отец Жозеф. Вопрос решился изгнанием чересчур совестливого духовника. Его преемник был очень старым, тихим и праведным; он без труда согласился на просьбу кардинала к духовникам короля: «Прошу вас, не вмешивайтесь в государственные дела».

«Савойское дело» доставляло больше хлопот, но овдовевшей герцогине Кристине было так трудно сохранять свою власть и бороться с мятежными деверями, которые требовали разделения власти с регентшей! В конце концов она с радостью приняла французскую помощь, хотя цена оказалась непомерно высокой; ей пришлось отказаться от важных крепостей Суза, Карманьола и Пинероло, впустить туда французские гарнизоны и целиком подчинить свою политику распоряжениям кардинала. Ее несчастного духовника, которого злопамятный Ришелье считал источником разногласий, изгнали из дворца, и он окончил свои дни в тюрьме.

В то время как наступление на суше продвигалось медленно, на море Ришелье сопутствовали большие успехи. Там он начал в гораздо менее выгодных условиях, поскольку, хотя какая-то армия все же существовала и французы время от времени воевали, до второй четверти XVII века у Франции не было ни флота, ни традиции морских сражений. Необходимо вернуться на несколько лет назад, чтобы понять, благодаря каким мерам Ришелье успешно удалось создать флот.

Уже в 1625 году в одной из своих многочисленных продуманных записок кардинал заметил, что сильный средиземноморский военно-морской флот стал бы неоценимым в любой войне с Испанией. Французский средиземноморский флот не только защитил бы побережье Прованса от нападения испанцев, но его присутствие поощрило бы недовольные вассальные государства Испании – такие, как Сицилия и Неаполь, – в случае восстаний обращаться за помощью к Франции. В следующем году Ришелье для подавления мятежной Ла-Рошели пришлось брать корабли в аренду у англичан. В 1628 году, когда английский флот помогал мятежникам Ла-Рошели, компенсировать полное отсутствие французского флота удалось лишь благодаря замечательному инженерному решению в виде строительства дамбы.

Отсутствие флота представляло прискорбную ошибку правительства, ибо военно-морской флот играл важную роль не только для процветания, но и для безопасности и благосостояния страны. Побережья Франции значительно протяженнее, чем ее сухопутные границы, и во многих местах очень уязвимы. Берберские пираты не раз нападали на Прованс; они грабили деревни и уводили жителей в рабство. На протяжении многих поколений не делалось практически ничего для предотвращения таких периодических набегов. Власти не воспользовались и географическим положением Франции, которая располагала Атлантическим и Средиземноморским побережьями и проливами в Северное море. Ее положение было крайне выгодным; в следующем столетии Франция могла бы бросить вызов даже Англии в ее родной стихии. Более того, на побережье рождались закаленные и сильные моряки, трудолюбивые и упрямые на севере, жилистые и изобретательные на юге. Для строительства великой морской державы имелось все необходимое: люди, стратегические базы и географически выгодное положение.

До того времени французские моряки занимались рыбной ловлей или торговлей. Боевых кораблей было мало, они были плохо оснащены и находились в подчинении не короля, а местных флотоводцев, которые отвечали за охрану побережья. Губернаторы Бретани, Прованса и Гиени отвечали за свои участки побережья, а у главного адмирала Франции не было никакой власти, кроме власти над Ла-Маншем и Северным морем. В качестве флотоводцев ни один из этих командующих не одерживал заметных успехов.

Мятеж Ла-Рошели привлек настоятельное внимание Ришелье к необходимости создания хорошо оснащенного королевского флота. Положение, при котором военными кораблями обладали лишь прибрежные гугенотские города, казалось не только опасным, но и абсурдным. Не менее абсурдно было полагать, что тогдашний главный адмирал Франции, симпатичный Анри де Монморанси, которому позже суждено было погибнуть на эшафоте за участие в одном из мятежей Гастона Орлеанского, обладает нужными навыками или упорством для исправления ситуации.

Ришелье предпринял первый шаг уже в 1626 году, присвоив себе титул «главного сюринтенданта военно-морского и торгового флота». В следующем году, поняв, что его верховенство по-прежнему вызывает сомнения, он упразднил титул адмирала, в очередной раз лишив даже номинальной власти аристократию, которая прежде ею обладала. Далее он купил у частных владельцев порты Бруаж, Гавр и Онфлёр, которые должны были стать базами для создаваемого им флота. В частных руках находились не только указанные порты. Отчеты учрежденной кардиналом комиссии по побережьям были поучительными. Королю принадлежало не более полумили побережья его страны. За долгие века права на рыбную ловлю и судоходство уплыли в другие руки. Аристократы-землевладельцы, церковь и муниципалитеты – все имели свою долю. Портовые сборы взимали где местные помещики, где богатые монастыри, где городские или сельские общины. Дробление французского побережья на куски отражало долгую историю поисков французскими королями союзников в борьбе с их врагами. Чтобы сохранить власть, настраивая одну группу подданных на другую, короли Франции давали взятки с помощью долгосрочной аренды участков побережья.

Важным первым шагом к строительству флота стал морской ордонанс, по которому все договоры аренды аннулировались. То, что столь важный указ не сопровождался большим шумом, многое говорит о стабильности королевской власти. Кроме того, покорный отказ привилегированных сословий от своих прав отражает новое положение дел в Европе. Слабость Франции на море была очевидна любому обитателю побережья; владельцы прибрежных привилегий не могли взять на себя расходы по защите портов, а ведь никто лучше них не понимал, насколько необходима такая защита – от пиратов или в случае войны.

Намерения правительства, ясно изложенные в морской программе, опубликованной в виде королевского эдикта в 1629 году, заключались в строительстве не менее полусотни военных кораблей и необходимого количества более мелких вспомогательных судов. Однако для воплощения этого замысла в жизнь Ришелье пришлось положиться на энергию и желание различных прибрежных городов. Соответственно, он разослал в каждый порт с верфью приказ построить по крайней мере один военный корабль для королевской службы. Призыв к местной гордости и инстинкту соревновательности возымел свое действие. В то время как на судостроительных верфях возникали громадные остовы будущих кораблей, Ришелье закупил несколько торговых судов и оснастил их пушками, отлитыми в Голландии. Закупка за границей была просто переходной мерой. Кардинал не сорил деньгами, считая, что лучшая помощь – самопомощь. Он уже учреждал и расширял арсеналы и литейные цеха для своего военно-морского флота в Бруаже, Ла-Рошели и Бресте.

Не была забыта и административная сторона организации флота. Во главе Морского совета стоял контролер, ему подчинялись три генеральных комиссара, им, в свою очередь, 38 просто комиссаров с секретарями. Схема оказалась простой, но действенной. Каждый знал, что ему надлежит делать. Ришелье не верил в умножение мелких должностей. Позднейшая привычка создания синекур для вознаграждения верных слуг при его жизни еще не вошла в силу.

Франция обладала и материалами, и людьми, необходимыми для создания мощного флота. Ришелье ввел необходимое поощрение, выделил средства и привлек талантливых руководителей. Служба на королевских кораблях была привлекательной для растущего населения; она предлагала относительную обеспеченность для бедняка, не известную в такое время, когда социальных служб почти не было, а в доках или на рыболовецких судах можно было найти лишь временную или сезонную работу. Даже галеры, которые использовались в средиземноморских флотах, привлекали каких-то добровольцев, хотя туда отправляли в основном крепких заключенных, которые сидели на веслах (судьям велели приговаривать к галерам всех, кого можно). Французская рабская служба на галерах была неприятной, однако раба кормили, одевали, укрывали от непогоды и лечили, поддерживая его силы. Вероятнее всего, тяжелые условия, скученность, грязь и богохульство на галерах, которые подвигли святого Викентия де Поля проповедовать рабам, были не более ужасными, чем условия, в которых привыкли жить почти все эти изгои.

К 1636 году Атлантический флот Франции состоял из 38 кораблей, водоизмещение 12 из которых превышало 500 тонн. Они были разделены на три эскадры, Гиеньскую, Бретонскую и Нормандскую. Средиземноморский флот состоял из 12 галер и 13 вспомогательных судов. Оба флота стремительно росли; на верфи Ла Рош-Бернар был заложен величественный линейный корабль «Корона»; его длина от носа до кормы составляла 250 футов, а ширина – 30 футов. Этот 72-пушечный 2000-тонный корабль считался красивейшим судном своего времени. Экипаж «Короны» насчитывал 600 человек.

Но главная трудность заключалась не в том, чтобы раздобыть нужные материалы или нанять экипажи. Труднее всего оказалось найти капитанов. Аристократы, естественно занимавшие командные посты в армии и способные быстро приспособиться к новым обязанностям и новой дисциплине регулярной армейской службы, на море оказывались бесполезными, ведь там требовались другие качества и большой опыт. Первыми офицерами французского флота стали капитаны торговых судов или даже пираты, а также французские мальтийские рыцари, которых Великий магистр их ордена согласился отпустить на службу их родине. Еще труднее было найти адмиралов.

Выбор Ришелье пал на архиепископа Бордо. Анри де Сурди происходил из того же класса обедневших аристократов, что и он сам; он получил такую же подготовку, и его можно было назвать скорее человеком действия, чем священником. Ришелье знал, что де Сурди отважен, умен и будет выполнять его приказы.

Для его назначения имелась еще одна причина. Вначале де Сурди послали в Бордо как архиепископа, чтобы тот противостоял влиянию герцога Эпернона, губернатора Гиени, который особенно не любил Ришелье и его политику централизации. Еще не успев добраться до Бордо, де Сурди сразу же поссорился с этим буйным старым задирой. Герцог в драке разбил архиепископу нос, а архиепископ отлучил герцога от церкви. Ришелье встал на сторону архиепископа, и герцогу пришлось извиниться. Происшествие было не просто частной ссорой; скорее, оно отмечало неприязнь между высшими аристократами, которые осуществляли власть на местах почти независимо от короны и тех чиновников, которые имели официальные правительственные полномочия. Эпернон был губернатором Гиени по праву рождения, земельных владений и семейных связей; архиепископа же послали в Бордо, чтобы тот представлял там центральную власть.

Через несколько месяцев после открытого объявления войны Испании де Сурди, в дополнение к епископским обязанностям, поручили еще одно, столь же не связанное с церковью, задание. Его назначили адмиралом Атлантического флота, который, отплыв из Бордо, должен был укрепить Средиземноморский флот. С часу на час ожидали нападения испанцев, так как в Барселоне оснащали Армаду. Более того, в июне 1636 года испанцам удалось захватить острова Иль-де-Лерен, откуда они угрожали побережью Прованса.

Французские действия тормозились из-за неизбежных трений между де Сурди и маршалом де Витри, который в Провансе играл ту же роль, что и Эпернон – в Гиени. Разногласия относительно организационных вопросов и боевых действий приняли личный характер, и Витри в приступе ярости ударил де Сурди тростью, за что его посадили в Бастилию. Так прошло все лето, и де Сурди пришлось отложить операцию по освобождению островов до весны следующего года. В мае 1637 года французы одержали в морском сражении победу над испанцами, после чего испанские гарнизоны сразу сдались.

Сам по себе бой был мелким, но он стал первым намеком для жителей Северо-Западного Средиземноморья, что у французов появился флот и они умеют им пользоваться. И то и другое было важным.

Подлинно важное морское сражение состоялось в конце лета 1638 года. Французские войска осаждали с суши пиренейскую крепость Фуэнтеррабиа. Де Сурди приказали замкнуть блокаду с моря; его корабли патрулировали примыкающее побережье. В августе значительный испанский флот приготовился прорвать блокаду. В бою с французами испанцы потеряли 14 боевых кораблей и 3 фрегата, которые пошли ко дну или сгорели. То была крупная катастрофа, которая укрепила репутацию Франции на море. Почти полное уничтожение еще одного испанского флота голландцами на рейде у Даунса летом следующего года стало последним ударом для владычества Испании на море.

На суше французские войска действовали не так успешно, и Фуэнтеррабиа, к возмущению Ришелье, сопротивлялась осаждающим до того времени года, когда дальнейшие военные действия стали невозможными. К счастью, неудача на Пиренейском полуострове компенсировалась в 1638 году успехами на берегах Рейна. Тянувший время Бернгард Саксен-Веймарский наконец решил приступить к действиям, и, когда он двинул свои войска, его маневр увенчался победой. Хотя в качестве союзника он оказался не слишком надежным, он был крайне способным военачальником. В начале весны он неожиданно отвлек на себя имперский огонь, пройдя маршем вверх по Рейну к крепости Брайзах; в марте в Райнфельдене он наголову разбил императорские войска, а к июню осадил Брайзах, рассчитывая взять крепость измором. Осада продолжалась до зимы, к раздражению Ришелье и мрачному отчаянию голодных горожан, но в исходе никто не сомневался – у императора не хватало войск для прорыва осады.

Всю весну и лето 1638 года кардинал с нетерпением ждал еще одного события. К изумлению и откровенному недоверию большинства придворных, королева объявила о своей беременности.

Ожидание родов жены и собственное слабое здоровье летом того года удерживало короля вдали от фронта, но Ришелье находился с войсками на фронте во Фландрии, в Сен-Кантене, где почти ничего не происходило. Именно там в начале сентября он получил важное известие из Парижа. Как сообщал его осведомитель, королева родила «самого замечательного принца, которого вам наверняка захочется увидеть». Роды происходили в обстановке крайней публичности даже для принца крови; ни у кого не возникало сомнений в симуляции беременности или в том, что ребенка подменили. Гастон Орлеанский, до тех пор предполагаемый наследник престола, ухватился за последнюю надежду. Он потребовал распеленать младенца в его присутствии; однако не усмотрел никакого обмана. У короля родился сын. Чтобы утешить брата, Людовик подарил ему 6 тысяч экю. Такое благоразумное предложение внес Ришелье, ибо сам Людовик в то время не мог думать ни о чем, кроме новорожденного дофина.

Рождение будущего Людовика XIV в самом деле имело для Ришелье огромное политическое значение. Гастон Орлеанский уже не сумеет уничтожить его работу, ибо, если Людовик умрет до того, как вырастет его сын, будет назначен регентский совет, состоящий из людей, способных закрепить и продолжить политические достижения эпохи его отца. Тень, нависавшая над головой Ришелье, наконец развеялась.

Радоваться счастливому будущему кардиналу не давали тревожные вести с поля боя. Неудача при Фуэнтеррабии очень разозлила его; он подозревал халатность со стороны по крайней мере одного из благородных полководцев, поставленных во главе операции. Каким бы ни был возвышенный дух этих аристократов, какой бы ни была их личная храбрость, они склонны были демонстрировать полное равнодушие к более неприятным сторонам войны. Ришелье не без основания настаивал на введении смертного приговора за явное пренебрежение долгом. Так, крепость Ле-Гатле сдалась без сопротивления, потому что командующий аристократ не увидел веской причины терпеть опасную и скучную осаду. Король на Королевском совете согласился примерно наказать преступника, но, в очередном приступе небрежности, характерной для той недисциплинированной эпохи, обмолвился о решении совета своему главному конюшему Сен-Симону. Сен-Симон, кузен предполагаемой жертвы, поспешно послал записку с предупреждением, которая опередила приказ короля об аресте на несколько часов. Виновному хватило времени, чтобы бежать за границу. Подобные поступки, не считавшиеся государственной изменой, однако роковые для продолжения победоносной войны, постоянно тревожили Ришелье. Сен-Симон лишился своей придворной должности. Но он был лишь одним из многих, которые действовали так же.

Тем временем Брайзах, плотно окруженный, держался неделю за неделей в условиях невыразимых страданий. А в Париже, к неподдельному горю Ришелье, заболел отец Жозеф. И для Ришелье, и для капуцина падение Брайзаха было крайне желательным. Если бы эта крепость оказалась в руках французов, можно было уже не заботиться о Вальтеллине и всей долине Рейна. Тот, кто владел Брайзахом, владел всей долиной Рейна, так как в том месте можно было перерезать испанские линии снабжения. Падение Брайзаха подрывало мощь Габсбургов, и цель Ришелье и отца Жозефа окажется совсем близка!

Отец Жозеф скончался, не дождавшись воплощения в жизнь своих мирских чаяний. Его кардинальскую шапку уже отправили из Рима, а Брайзах по-прежнему находился во владении императора, когда он умер. Но Ришелье, хотя он ничего не мог поделать с кардинальской шапкой, мог кое-что предпринять с Брайзахом. Уверенный, что новость о победе скоро придет, он опередил ее на сутки. Склонившись над умирающим другом, он с наигранным волнением заверил его, что Брайзах пал. Отец Жозеф должен был думать о более благородных вещах, чем сдача германского города; может, так оно и было. Но, как бы ни повлияла новость на его угасающее сознание, не может быть сомнений, что Ришелье действовал из добрых побуждений.

Брайзах пал перед Рождеством 1638 года, и радость Ришелье длилась лишь чуть больше месяца. В начале февраля Бернгард Саксен-Веймарский объявил о своем намерении оставить Брайзах себе. Как до него было с Густавом 11 Адольфом, французские ассигнования позволили ему закрепиться на землях, владея которыми он мог противостоять правительству Франции. Бернгард поступил еще хуже: он угрожал переметнуться к императору – отдать ему армию, Брайзах и все остальное. Ришелье не верил, что Бернгард в самом деле так поступит, вовсе не из верности к союзникам и казначеям, а просто потому, что император не мог себе позволить так же хорошо платить ему. Но, даже если бы Бернгард и не совершил измены, его польза для французов становилась все более сомнительной. «Невыносимо, – жаловался Ришелье, – что его величество выделяет ему 2 миллиона 400 тысяч ливров в год, а также дополнительные ассигнования; однако он не может рассчитывать на содержание войск, пропорциональное этой сумме, по договору, заключенному с принцем, как невозможно и избавиться от его армии ко всеобщей выгоде».

В течение полугода, пока Ришелье отправлял посланников для переговоров с ним, Бернгард Саксен-Веймарский оставался непреклонным в своей решимости не отдавать Франции ничего из завоеванного на французские деньги и с помощью своего оружия. Но летом 1639 года он неожиданно умер. Его смерть оказалась настолько кстати, что немедленно поползли слухи: Бернгарда отравили по приказу Ришелье. Однако нет никаких доказательств, которые поддерживали бы эту версию. Нельзя сбрасывать со счетов толики удачи в истории карьеры Ришелье. Скорее всего, как в случае Бернгарда Саксен-Веймарского, так и в случае Карла Густава Шведского, ему просто повезло. Оба умерли до того, как успели осуществить свои амбиции за его счет.

Бернгард был последним из великих кондотьеров. Благодаря силе своей личности он сплотил армию, воссоздал и реформировал ее, семь лет закаляя в победах и поражениях. Под конец ему начало казаться, будто армия принадлежит лично ему, и он передавал ее в завещании, как личное владение, своему заместителю, опытному швейцарцу по фамилии Эрлах. Эрлах был более современным военачальником, чем Бернгард. Он не предлагал продолжить политику воинственной независимости, какой придерживался Бернгард. Вместо того он продал армию как действующее предприятие королю Франции. Таким образом, «бернардинцы», как называли эти войска, вошли в состав растущей французской армии и в конце концов растворились в ней.

С падением Брайзаха и смертью Бернгарда Саксен-Веймарского французское правительство, несомненно, превратилось в ведущую политическую силу в Европе. Таким образом, за пятнадцать лет, с 1624 по 1639 год, Ришелье полностью восстановил положение Франции. На суше он завоевал стратегические позиции, необходимые для нарушения координации империи Габсбургов; он создал на море флот достаточно сильный, чтобы сдерживать испанцев, и он многое сделал для укрепления слабых и дырявых границ, доставшихся ему в наследство. Но внутреннее положение во Франции по-прежнему доставляло повод для беспокойства.