События заставили Ришелье круто поменять свои тщательные расчеты. В Германии за него сражалась с испанцами наемная шведская армия. Поражение шведов при Нёрдлингене вынудило кардинала объявить войну Испании до того, как он успел к ней подготовиться. Если бы французская армия не справилась с возросшими нагрузками, результаты одиннадцатилетней осторожной политики были бы сведены к нулю. Открытая война с Испанией и ее германскими союзниками оставила без защиты не только границу в Пиренеях, но и всю восточную границу Франции; она стала уязвимой для нападения с побережья Ла-Манша, незащищенных берегов Соммы, поросших лесами Арденн и Вогезов до самых альпийских границ с Женевской республикой и герцогством Савойским.

Возможно было, что французская армия не справится с возросшими нагрузками. Пока французские полки одерживали победы лишь против малых сил и в ограниченных военных кампаниях. Никто не знал о слабости французской армии лучше, чем Ришелье. Он пылко обвинял своих соотечественников в таких недостатках, как легкомыслие и нетерпение. «Нет другого народа на свете, – писал он, – менее пригодного для войны, чем наш. Ветреность и нетерпеливость французов перед лицом малейших трудностей – вот два недостатка, которые, к несчастью, полностью подтверждают мое предположение». Во время одной из первых стычек с испанцами в Италии Ришелье мрачно сравнивал качества двух народов. «Если мы нападаем слабо, – писал он, – они [испанцы] без труда отражают атаки, что может вылиться в долгую войну, в которой у них будет преимущество, ибо у них развита привычка к выносливости; мы же получаем преимущество в тех вылазках, успех которых всецело полагается на „французскую ярость“». Кардинал охотно признавал, что его соотечественники превосходны в коротких, яростных, сконцентрированных атаках, но боялся, что они не годятся для начатой им тогда затяжной войны. Кроме того, созданная им армия была еще слишком мала, чтобы состязаться на поле боя с силами испанцев.

Дипломатические приготовления Ришелье были гораздо более тщательными; в какой-то степени военные слабости Франции компенсировались системой договоров, защищавших ее границы. К маю 1635 года, когда Ришелье открыто вступил в войну, он заключил три важных союза: во-первых, Сен-Жерменский договор от ноября 1634 года с Бернгардом Саксен-Веймарским; во-вторых, договор о взаимопомощи с голландцами, подписанный в феврале; в-третьих, договор со шведами, по которому часть шведской армии оставалась в Германии и могла пригодиться для полезного отвлекающего маневра. К лету 1635 года он заключил в Риволи четвертый наступательно-оборонительный договор против испанской монархии с итальянскими герцогами Савойи, Мантуи, Модены и Пармы.

В первые военные лето и осень положение на длинной французской границе менялось не в пользу Франции. Испанские войска двинулись на север и оккупировали Трирское курфюршество, которое находилось совсем недалеко от перевалов между Арденнами и Вогезами. Самих же испанцев защищало нейтральное герцогство Лотарингия. Правивший в этой ключевой провинции Карл IV, украшенный перьями кавалер, мог сравниться с герцогом Савойским в тщеславии и бессовестности, но не обладал хитростью и природными талантами савояра. Он был давним другом Гастона Орлеанского – их считали парочкой шалопаев – и даже дал согласие на брак Гастона со своей сестрой. Король Франции и, конечно, кардинал отказывались признать этот брак. Таким образом, отношения между Лотарингией и французским двором были немного напряженными.

Потеряв Трир и не будучи уверенным в Лотарингии, Ришелье сразу же послал подкрепления Бернгарду Саксен-Веймарскому, чтобы позаботиться по крайней мере о Гейдельберге и Рейнланд-Пфальце. К сожалению, подкрепления прибыли слишком поздно. В августе, пока испанцы наращивали войска на севере, армия императора Священной Римской империи под командованием графа Галласа вторглась в Лотарингию с юга. В той многонациональной армии служил английский «солдат удачи» Сиднем Пойнтц, чей рассказ стоит того, чтобы его процитировать. У него сложилось любопытное впечатление о пышности французских солдат и их непригодности для настоящих сражений. «Более внушительного зрелища, – писал он, – мне не доводилось видеть. Красивые кони и люди поднимались на холм в идеальном порядке. В первый день все они были облачены в алые кавалерийские мундиры с серебряными шнурами; на следующий день они побросали красивые мундиры и остались в блестящих кольчугах и с большими перьями, изумительно прекрасными». Однако роскошно выглядевшие французы оказались не лучшими бойцами и не такими выносливыми солдатами, как закаленные наемники императора под водительством Галласа. Три месяца противники смотрели друг на друга из окопов; затем обе армии отступили. Вот как одаренный, но не слишком грамотный Пойнтц завершает свой рассказ: «С наступлением зимы обе стороны отошли назад, но французы отступили первыми по той причине, что не могли выносить таких тягот, как германцы; и вся храбрость, какую они выказывали при наступлении, улетучилась. Мы не видели ни алых мундиров, ни перьев; они быстро покидали свой лагерь. Похоже, они убили и съели почти всех своих роскошных коней, ибо мы почти не видели их при отступлении и не слышали ржания, как когда они шли в атаку».

Отступление без боя было неблагоразумным. Галлае поскакал к Эльзасу и взял город Саверн, который охранялся малым гарнизоном. Саверн находился у стратегического перехода в Вогезах, одного из путей, по которому можно было попасть во Францию. Весной следующего года Галлае был готов напасть. Ришелье опасался, что французы окажутся не готовыми для затяжной кампании, и его опасения казались вполне обоснованными.

Он старался не пугать народ; по его приказу «Газетт» печатала только бодрые новости. За несколько лет до того газету основал как частное предприятие парижский врач Теофраст Ренод о. Ришелье немедленно взял полезное издание под свое покровительство и управление. Оно хорошо служило ему в годы войны. «„Газетт“ сыграет свою роль, – отмечал кардинал в одном письме, – или Ренод о потеряет пенсию, какую он получает до сего дня». Кардинал прекрасно умел управляться с тогдашними редакторами! Правда, его задача была сравнительно простой, ведь ему приходилось иметь дело всего с одним. Так, «Газетт» назвала крупнейшей победой взятие жалкой маленькой крепости Сатийон-сюр-Саон. Ее отмечали благодарственными молебнами и колокольным звоном, чтобы подбодрить народ; сам Ришелье приказал выбить памятную дату на двух фонтанах, которые возводили в его загородном доме, намекая, что он прольет столько же крови врагов короля, сколько его фонтаны выльют воды.

Единственным конструктивным достижением первого года войны стала победа в Вальтеллине, где Ришелье хитроумно использовал религиозный пыл гугенотов. Кальвинистская община Граубюндена, возглавляемая пастором-фанатиком Георгом Йеначем, считала, что долину необходимо оставить реформистам. На помощь жителям Граубюндена Ришелье послал герцога Рогана, официального вождя французских гугенотов, с армией его единоверцев. Маневр увенчался полным успехом; к концу года Вальтеллину заняли французские войска.

И все же французской и испанской армиям только предстояла серьезная проба сил. На границе с Фландрией войск с французской стороны было недостаточно. Южнее враг уже занял Саверн у вогезского горного прохода. В середине лета 1636 года последовала двойная атака. Испанская армия под водительством самого кардинала-инфанта, победителя при Нёрдлингене, напала с северо-востока, а императорская армия под водительством Галласа хлынула через Вогезы; две армии угрожали соединиться в Париже. В ответ на отчаянные призывы о помощи германский союзник Ришелье, Бернгард Саксен-Веймарский, поспешил форсированными маршами, намереваясь напасть на австрийский фланг, когда противник наступал через Лотарингию. Однако прежде чем он успел осуществить свои намерения, испанцы прошли Амьен, сметя французские аванпосты, как кегли, и заняли Корби, последнюю крупную крепость на дороге в Париж. В ночь на 15 августа их верховые галопом проскакали по охваченному паникой Компьеню. Враг добрался почти до пригородов Парижа.

В столице Франции началась паника. Беженцы устремились на запад. Людовик созвал Королевский совет. Все присутствующие были бледны. Ришелье высказался первым. Его покинули и храбрость, и благоразумие; хотя он говорил, как всегда, резко и властно, данный им совет свидетельствовал о его отчаянии. Король и двор должны сейчас же уехать из Парижа, сказал кардинал. Они должны оставить между собой и захватчиками Сену и сделать все, что можно, чтобы стабилизировать ситуацию после того, как они покинут столицу. Кардинал предлагал Людовику перейти к постыдной обороне, чего не предпринимал ни один король Франции с тех пор, как Жанна д'Арк убедила Карла VII покинуть Шинон.

Когда Ришелье закончил свою речь, Людовик выслушал остальных членов Королевского совета. Все по очереди соглашались с кардиналом. Похоже, все они единогласно решили покинуть Париж.

Настал час короля. Возможно, в нем проснулась природная храбрость, свойственная Бурбонам, или заговорило чутье, оказавшееся тогда более острым, чем у кардинала. А может, все дело было в безграничной уверенности помазанника Божьего, короля, не сомневавшегося в своей миссии и сознании своего долга? Единственный раз за всю долгую историю их отношений Людовик не последовал совету кардинала. Театральные, героические жесты не были ему свойственны. Он говорил без эмоций, сухо, разумно и веско. Бегство из Парижа, сказал он, деморализует армию и народ.

Сжато, демонстрируя значительные военные познания, он очертил план, по которому следовало действовать его армиям. Затем он повернулся к моложавому главному конюшему Сен-Симону и приказал ему к вечеру подготовить все необходимое для его отбытия на фронт. Вечером Людовик был уже в Санлисе, на полпути между Парижем и Корби, король и солдат на линии фронта, со своими солдатами и своим народом. Он показал себя достойным сыном Генриха Наваррского.

Выйдя со злополучного заседания Королевского совета, Ришелье вернулся в кардинальский дворец. Поступок короля напугал и вовсе не обнадежил его. Кардинал боялся поражения. Катастрофа казалась настолько огромной, настолько роковой, что его приступ отчаяния неудивителен. В течение одиннадцати не самых простых лет он обладал высшей властью во Франции; весь тот период без передышки он постоянно стремился подавить испанскую монархию и укрепить власть своего повелителя. Кардинал отражал нападки изнутри и извне, занимался организаторской работой во Франции и вел переговоры за границей, не теряя боевой готовности, неизменно бдительный и расчетливый. В его голове соединялось бесчисленное множество дипломатических нитей, идущих от посольств и европейских полей сражений. И все заканчивалось тем, что испанский принц во главе победоносной армии находится в дне пути от Парижа! Человеческий механизм, даже столь необычный человеческий механизм, способен выдержать лишь определенную нагрузку и не более того. Нет ничего удивительного в том, что катастрофа, которая угрожала в течение нескольких дней уничтожить тонкую ткань всех его планов, парализовала его способность мыслить. Куда удивительнее то, что через сутки он сумел преодолеть отчаяние и возобновить хладнокровное управление государством.

Укрепить его дух помог отец Жозеф. Вера капуцина оказалась сильнее, чем вера кардинала. Подобно королю, отец Жозеф укрывался за сверхъестественной уверенностью, которой, при всех его талантах, не было у Ришелье. Король и монах, один благодаря своему положению, второй – по натуре, обладали той искрой божественного безрассудства, которое не было свойственно сильному, критически настроенному мозгу Ришелье. Но, чем бы ни защищалась душа отца Жозефа, выражался он просто и доступно. Он велел кардиналу выйти на парижские улицы и, демонстрируя уверенность, которой он не испытывал, восстановить народное доверие. «Не веди себя, – красноречиво и непочтительно учил отец Жозеф, – как мокрая курица». Une poule mouillee – его любимое выражение. Такая целительная твердость восстановила равновесие Ришелье; в то время как король собирал войска в Санлисе, кардинал ходил по улицам Парижа и подбадривал испуганных граждан.

Уверенность, которую кардинал не испытывал, была оправдана ходом событий. На юге Бернгард Саксен-Веймарский пошел в наступление с фланга, сдерживая австрийцев, а на севере кардинал-инфант проявил нерешительность, что стало роковой ошибкой и позволило французам выровнять фронт в Санлисе и восстановить моральный дух. Ближе к концу года захватчики оставили надежды захватить Париж. В начале ноября французы отвоевали Корби, а к зиме армии испанцев отступили.

Угроза Парижу, двойное вторжение, паника, отважный поступок короля и отступление захватчиков – все произошедшее подействовало на общественное мнение во Франции. Тревоги года, который еще долго называли «годом Корби», заставили парижан и всех образованных французов осознать реальность испанской угрозы. Внешняя политика кардинала перестала быть чем-то далеким и стала понятной в общих чертах подавляющему большинству умных граждан. К сожалению, политика кардинала по-прежнему оставалась непонятной и неприятной для герцога Орлеанского и его сторонников; воспользовавшись кризисом, они в очередной раз организовали покушение на жизнь Ришелье. Он должен был пасть от рук наемного убийцы вскоре после того, как присоединился к королю в Санлисе, но в последний момент Гастону изменило мужество. Хотя в тот раз заговорщики остались безнаказанными, само существование заговора доказывает, что жизнь Ришелье постоянно подвергалась опасности.