Благодаря укреплению своей власти внутри страны Ришелье смог сосредоточить свое внимание на внешней политике. Кардинала почти не тревожили крушение надежд в Регенсбурге и договор с императором Священной Римской империи, подписанный отцом Жозефом, по которому крепости Казале и Монферрат отходили Испании. Отец Жозеф преуспел в гораздо более важной задаче – помешать выбору сына императора римским королем. Он так хорошо убедил курфюрстов, что император, оставив наконец борьбу за выбор своего сына, вынужден был нехотя признать, что «у этого капуцина в капюшоне все шесть курфюрстских шляп». Что же касается Мантуи, Ришелье сразу же заметил, что «договор ничего не значит», и в ответ на довод, что послы добились большего, чем им было приказано, он продолжал относиться к договору как к ничтожному.

Легко заблудиться в лабиринте европейской политики в период, ставший известным под названием Тридцатилетняя война. В переплетении противоположных интересов и всевозможных ухищрений Ришелье руководствовался как путеводной нитью последовательной французской политикой. Поэтому важно в общих чертах понять, что собой представляла эта путеводная нить. Сам Ришелье не раз откровенно выражался обо всем. «Необходимо, – писал он, – иметь постоянный план по сдерживанию Испании, и, хотя эта страна имеет целью усилить свое влияние и расширить свои границы, Франции следует думать только о том, как укрепить себя, и о строительстве плацдармов, ведущих в соседние страны, чтобы защитить их от испанского гнета, если таковой возникнет». Не стоит обвинять подобное заявление в безнравственности или защищать его, ведь у него имеется по крайней мере одно достоинство: оно не окрашено лицемерием.

Если рассматривать заявление Ришелье в качестве плана действий, можно сказать, что план состоял из трех частей. Во-первых, остановить наступление Испании; во-вторых, укрепить оборону Франции; в-третьих, построить плацдармы в соседние страны. Одна из этих трех составляющих в ответе за все действия в сложной международной политике кардинала. Все три составляющие были господствующими соображениями в многочисленных разнонаправленных войнах, в которых он находился как будто постоянно, будучи вовлеченным в них прямо или косвенно.

Под Испанией он имел в виду сочетание Испании и Австрии. Беспрецедентный успех императора Фердинанда 11 в распространении власти Габсбургов по всей Германии стал, как мы уже видели, огромным подспорьем для короля Испании в его борьбе с голландцами, потому что благодаря победе Фердинанда он получил проход по Рейну. Таким образом, главная задача Ришелье по сдерживанию Испании сводилась к Германии. Его постоянное вмешательство в ход Тридцатилетней войны было направлено только против династии Габсбургов. Особенно он стремился к контролю над Рейном. Его вторая задача, укрепление оборонительных сооружений Франции, в большой степени сочеталась с третьей задачей, в строительстве плацдармов, ведущих в соседние страны. Так, например, завоевание крепостей в Италии и особенно в Савойе, выполняло двойную задачу: создание аванпостов на границах Франции и распространение влияния короля Франции на север Италии, которое должно было уравновесить влияние короля Испании. То же самое, хотя не всегда в одинаковых пропорциях, верно и в стремлении Ришелье распространить французское влияние на границу с Германией, на города Эльзаса и на территории герцогов Лотарингского и Бульонского. Эти герцоги, подчинявшиеся императору, владели всем массивом Арденн и такими ключевыми для Франции крепостями, как Седан, Нанси, Шарлевиль и Бар-ле-Дюк. Естественно, для безопасности Франции важно было, чтобы эти крепости оказались в руках французов, а сами государства стали дружественными для Франции.

Крепить оборону против возможного вторжения надлежало только на границе с Испанией. Главной целью на этом направлении, недостижимой до последнего года пребывания Ришелье во власти, оставалась крепость Перпиньян, чисто оборонительное сооружение у основания Пиренеев с французской стороны. Проникнуть за пределы испанских границ было невозможно, хотя, никогда не упуская возможности нападения на империю Габсбургов, Ришелье держал сеть агентов и в Каталонии, и в Португалии; в обоих местах ему удалось стимулировать внутренние восстания.

Таким образом, естественными союзниками для Франции в борьбе против Испании были голландцы, протестантские немецкие принцы, Венецианская республика, Швейцарская конфедерация и короли Швеции и Дании. Дополнительными союзниками, которых он рассчитывал рассорить с Габсбургами, сыграв на их личных интересах и зависти, были в первую очередь католический король Польши и католический герцог Баварии. Оба правителя принимали более или менее активное участие в крестовом походе Габсбургов, но Ришелье не упускал ни единой возможности убедить их в том, что их интересы прямо противоположны; подобные действия удавались ему с переменным успехом. Протестантские правители Англии, которые вначале казались столь очевидными союзниками против Габсбургов, что их можно было купить ценой французской принцессы, в конце концов доказали свою бесполезность как в качестве друзей, так и в качестве врагов. Из-за ревности к голландцам в вопросах торговли и колоний англичан все труднее было вовлечь в союз, основой которого, как географической, так и политической, были голландцы, оказывавшие упорное сопротивление Испании. Кроме того, финансовые проблемы короля Карла I делали его бесполезным в качестве активного союзника.

Двумя постоянно опасными и сомнительными величинами оставались герцогства Савойское и Лотарингское; в конечном итоге Ришелье удалось свести их в положение сателлитов, хотя и не без предварительных беспорядков.

Наступательно-оборонительная программа, изложенная в плане Ришелье, основывалась на трех составляющих: дипломатической организации, армии и флота, а также безграничных материальных ресурсов. Первого Ришелье хватало с избытком. Французский народ отличается живым умом и сообразительностью, необходимыми качествами для любых переговоров – официальных, полуофициальных, дружеских, угрожающих или тайных, – на которых основывалась политика кардинала. Во главе небольшой группы верных и преданных слуг стоял отец Жозеф, но чрезвычайно важные роли в упрочении положения Франции играли также Шарнасе, который первым завоевал доверие короля Швеции, Фёкьер, который благодаря многолетним искусным переговорам сохранил этого трудного северного союзника, Сервьен и Аво, которые договаривались об окончательных условиях мира в Германии. Был среди них и один иностранец, сицилиец Джулио Мазарини, которого неоднократно привлекали к деликатным переговорам с итальянскими князьями. Именно он в конце концов привел Мантуанское дело к счастливому завершению, а с помощью тайного Туринского договора 1632 года приобрел для Франции крепость Пинероло. Постепенно введенный в ближний круг помощников Ришелье, кардинал Мазарен, как его называли на французский лад, впоследствии занял место Ришелье и завершил его труды.

Труднее было со второй и третьей составляющими. Люди и деньги имелись, но не в избытке. Французскую армию и французский флот только предстояло создать. В 1630 году о флоте едва ли приходилось говорить, а армия состояла лишь из ядра закаленных полков. Такая армия могла взять Ла-Рошель; могла выдержать пограничные стычки и осадную войну в Италии; однако она не подходила для полевых сражений против огромной, дисциплинированной армии, которая находилась в распоряжении короля Испании или даже императора Священной Римской империи.

Неразбериха и коррупция во французских королевских финансах, хотя и доставляла постоянное беспокойство Ришелье, была сравнительно менее опасна, чем отсутствие армии и флота. На первый взгляд, Франция располагала значительными ресурсами; всякий раз, как Ришелье требовались деньги, их удавалось добыть с помощью сравнительно обширных конфискаций и штрафов всякий раз, как появлялся подходящий предлог в виде мятежа, бунта аристократов или какого-нибудь города. Кроме того, он прибегал к сомнительной политике продажи государственных должностей. Бывало так, что он создавал должность для какого-нибудь французского региона, с выгодой продавал ее, а вскоре упразднял ее в ответ на жалобы местных жителей – за значительную сумму денег, полученную от жалобщиков.

Военная проблема была близка к решению еще до его смерти; экономическую проблему он так и не решил, главным образом потому, что никогда всерьез не пытался. В то время как свою дипломатию он вел с бесконечной проницательностью и усердно строил армию и флот, в финансовых вопросах он довольствовался малым, едва сводя концы с концами. В этом он следовал обычаям своего поколения; в наши дни не слишком легко понять, как, среди многих других насущных забот, он взвалил себе на плечи еще и трудную задачу переустройства королевского бюджета. Пока королю хватало власти требовать самого основного, беспорядок в финансах не был роковым для государства и, какими бы нестабильными ни были королевские доходы во Франции, вероятно, они были больше, чем доходы любого сравнимого с ним правителя тогдашней Европы.

Ришелье не мог надеяться на внедрение своей политики, пока не создаст армию, равную по силе армии Испании. Тем временем приходилось изыскивать другие способы укрепления положения Франции. Самым лучшим было продолжать политику, начатую им в 1624 году, когда он убеждал зарубежных правителей отдавать свои армии на его службу. Французских финансов почти хватало, чтобы щедро платить всем наемникам.

В 1626 году Ришелье предпринял первую попытку, заключив союз с королем Дании против императора Священной Римской империи, но оказалось, что датский король не годится для решения этой задачи. В 1628 году Ришелье начал думать о союзе с королем Швеции Густавом II Адольфом.

Шведский король был не только талантливым военным, но и умным и популярным национальным лидером. Он не желал вступать в войну с Германией одновременно со своим соперником Кристианом Датским, и его стремление начинать военные действия тогда, когда это было удобно ему, кардинал посчитал дурным предзнаменованием. Едва ли можно было считать Густава II Адольфа легким союзником; с другой стороны, после поражения Дании, бесполезности Англии и нежелания Голландии защищать что-либо помимо своих границ, он оказался незаменимым.

Как только Кристиан Датский потерпел поражение в Германии, умный и честолюбивый король Швеции начал войну с Польшей. Весь 1629 год в Швеции готовились к войне с Германией. В то же время Эркюль де Шарнасе, агент Ришелье, старался добиться соглашения с королем об условиях, на которых он получал бы ассигнования от Франции. Не было сомнений, что королю Швеции нужны французские деньги. Несмотря на то что он был крайне популярным правителем и подданные добровольно жертвовали деньги на армию, пожертвований хватило бы только на то, чтобы начать поход и благополучно переправить через Балтийское море огромные запасы оружия, которые Густав II Адольф накопил для войны с Германией. Для того чтобы продолжать войну, ему требовались постоянные французские ассигнования. Но, если королю Швеции требовались французские деньги, французскому правительству так же отчаянно требовалась помощь Швеции. Поэтому Густав мог себе позволить заставить агента кардинала ждать, пока он выдвинет условия.

В июне 1630 года он высадился в Германии с армией в 13 тысяч человек. Несмотря на малую численность, он взял с собой самых опытных, превосходных солдат. По мере того как шведы передвигались по стране, к армии добавлялись германские волонтеры-протестанты. Но лишь в январе 1631 года – через два месяца после того, как в «день одураченных» закрепилась власть кардинала во Франции, – король Швеции наконец согласился на условия французов. По договору, подписанному в Бервельде, когда он шел маршем к Франкфурту-на-Одере, Густав II Адольф обязался доставить в Германию армию, состоящую из 30 тысяч пехотинцев и 6 тысяч кавалеристов, за что французское правительство должно было в течение полугода выплачивать пособия. В обмен на то, что он таким образом становился отчасти казначеем короля, кардинал Ришелье получил на бумаге крайне мало. Договорились о гарантии свободы вероисповедания для католиков в Германии, поэтому договор хотя бы отчасти служил интересам церкви. Помимо этого Густав обязался не досаждать принцам, дружественным Франции, – в первую очередь, нерешительному правителю Баварии, на чье конечное отступничество от императора Ришелье возлагал большие надежды, – и не заканчивать войну без консультации с королем Франции.

Договор оказался не слишком удовлетворительным; с самого начала Ришелье относился к новому союзнику с подозрением. Кристиан Датский оказался слишком слаб, чтобы отразить наступление Габсбургов; Густав Шведский мог оказаться слишком сильным для того, чтобы быть сговорчивым даже со своими друзьями.

Весной и летом 1631 года, пока шведский король двигался по северу Германии, набирая по пути множество германских рекрутов и вынуждая робких германских принцев принимать его как друга и защитника, Ришелье гасил последние искры мятежа во Франции.

Марии Медичи в последний раз приказали покинуть страну. Гастон, ее любимый сын, воспользовался случаем и удалился в Лотарингию, где распространял подстрекательские письма и начал открыто готовиться к вторжению под тем предлогом, что подлинные интересы короля, его брата, заключаются в избавлении от кардинала и возвращении его матери и брата. «Тюрьмы, – объявлял Гастон в приступе благородного негодования, – полны истинными друзьями короля. Вся страна стонет под тиранией надменного церковника».

Благородные чувства Гастона возымели некоторое действие на народ. Политика кардинала обходилась дорого и была не особенно понятной средним классам, не говоря уже о простом народе. Более того, многих честных и простых горожан огорчило зрелище того, как король выгоняет родную мать и встает на сторону своего первого министра. Вот почему, когда король ответил своему мятежному брату, выпустив декларацию от 30 марта 1631 года, в которой осуждал мятеж, его причины и его руководителей, парижский парламент отказался ее ратифицировать.

То была первая серьезная стычка между Людовиком и организованными французскими юристами. Подобная стычка должна была рано или поздно произойти, и, наверное, то, что поводом послужил мятеж Гастона Орлеанского, оказалось к лучшему для короля. Какое бы сиюминутное сочувствие ни возбуждал вялый герцог Орлеанский, по здравом размышлении представители дворянства во французском парламенте едва ли стремились вмешиваться в судьбу мятежного принца крови и взбунтовавшейся аристократии. Более того, их традиции и их интересы диктовали противоположный курс. Удивительнее всего не то, что они отказались защищать Гастона, а то, что они вначале пошли на это. Людовику пришлось лишь проявить твердость перед лицом открытого неповиновения, что было для него так же естественно, как и для Ришелье. Вскоре парижский парламент подчинился королю. Он выступил с довольно суровой речью, заявив, что их дело – вершить правосудие и ратифицировать королевские эдикты, не выражая своего мнения в вопросах, в которых они ничего не смыслят. Сопротивление короне ни в коем случае не было традицией у «дворянства мантии». В отличие от своих английских коллег они вовсе не были убеждены в том, что пользуются мощной народной поддержкой. Не было у них и средств оказания давления на монарха. Они не были избранным органом, и, поскольку голосование по субсидиям проводилось не у них, а в Генеральных штатах, они не могли подкрепить свое мнение, отказавшись утверждать налоги. В том случае парижский парламент послушно ратифицировал декларацию короля. Произошла одна из первых неудачных стычек, после которых Ришелье и его монарх постепенно свели значение этих органов к нулю.

Кроме того, критика со стороны парламента была обречена на бесплодие, так как парламентарии не обладали механизмом для того, чтобы сделать критику плодотворной, а при тогдашнем общественно-политическом состоянии Франции они – что доказывает история с Гастоном – не нашли бы союзников с общими интересами и обладающих достаточной политической проницательностью, которые могли бы им помочь. Трудно сказать, выиграла Франция или проиграла, подавив такую критику в зародыше и создав сильную и стабильную монархию.

Тем временем Гастон продолжал хорохориться в приграничных областях, а его мать, с помощью лести и подкупа, однажды темной ночью бежала из ссылки в Блуа, пересекла границу с Испанскими Нидерландами и официально перешла под защиту врагов Франции. Положение стало бы куда опаснее, если бы Гастон или Мария Медичи обладали организаторскими способностями. На самом же деле Ришелье воспользовался случаем и арестовал последних сторонников королевы-матери, еще состоявших на службе у короля. Ими были маршал де Марильяк, человек с безупречной репутацией, единственное преступление которого, по его собственному признанию, состояло в верности королеве-матери. Боясь, что в случае открытого судебного процесса жертву оправдают, Ришелье привез его в свою загородную резиденцию Рюэй и добился смертного приговора по сфабрикованному обвинению в казнокрадстве. Приговор вынес суд, заседавший под его собственной крышей.

Тем временем ситуация в Германии развивалась самым неожиданным образом. Более десяти лет императорская армия одерживала одну победу за другой, но 18 сентября 1631 года король Швеции наголову разбил армию Священной Римской империи у Брайтенфельда в окрестностях Лейпцига, а после того беспрепятственно прошел по Германии. К Рождеству он вышел к Рейну. Кроме того, он оказался совершенно неуправляемым для Ришелье. Его откровенно протестантская политика – к войне он и его публицисты относились как к крестовому походу – очень серьезно компрометировала Ришелье и французских католиков, особенно партию «святош». Густав не выказывал никаких признаков уважения к нейтралитету Баварии. Он откровенно говорил о том, что сделает себя императором. И он уже находился в таком сильном положении, что ему по большому счету не требовались французские ассигнования. Несмотря на неоднократные возражения Ришелье, весной 1632 года шведская армия вторглась в Баварию. Судя по всему, сила, призванная уладить отношения с Габсбургами, сделалась даже опаснее прежнего противника.

Положение для Ришелье не облегчалось слабостью французских границ. Гастон переманил на свою сторону неустойчивого герцога Лотарингского и, в приступе подлинного чувства, тайно женился на его сестре (его первая жена очень кстати скончалась незадолго до того). Помимо подкупа Лотарингии, он убедил Анри де Монморанси, губернатора Лангедока, восстать против кардинала.

Новость о том, что Монморанси взялся за оружие, стала откровенно тревожной; губернатор Лангедока был привлекательной и популярной фигурой, и его мятеж совпал со слухами о восстании крестьян, возмущенных непомерными налогами. Кроме того, сообщали о нежелательных проявлениях независимости со стороны городов и парламента Тулузы. Но глубокие разногласия между враждующими силами по отношению к растущей власти короны оказались для них роковой слабостью. И крестьяне, и города не спешили вставать под феодальные знамена даже популярного Монморанси. Более того, его присутствие на поле боя возымело прямо противоположное действие; мятежники поспешили вновь присягнуть на верность королю.

Монморанси, не надеясь на победу, но по-рыцарски верный Гастону и старинным интересам своего сословия, выдвинулся вперед с отрядом молодых аристократов, слуг и наемников. Он дошел до Кастельнодари, где был наголову разбит войсками короля. Тщетно он надеялся умереть от ран; его взяли в плен, и опытные хирурги сохраняли ему жизнь до смерти на эшафоте. Он умер с покорностью и достоинством, оставив Ришелье в своем завещании несколько ценных итальянских картин.

Из неудавшегося заговора вытекало одно прочное преимущество для Ришелье. Герцог Лотарингский вынужден был заключить мир с королем Франции и согласился разместить французский гарнизон в своей столице Нанси.

Через месяц после казни Монморанси убили короля Швеции. Весь год его отношения с французами делались все более напряженными. Он стал практически хозяином Германии и планировал заключить соглашение с Центральной Европой, совершенно пренебрегая французскими интересами. Он намеревался сделаться императором и навязать религиозное соглашение, которое вернуло бы протестантам все, что они утратили. Он безжалостно вел войну в Баварии, несмотря на то что обязался уважать баварский нейтралитет. Ожесточенные споры с французами по этому и другим вопросам были далеки от разрешения, когда 16 ноября 1632 года он погиб на поле боя в Лютцене. В Германии он оставил хорошо скомпонованную, хорошо управляемую и победоносную армию, а на родине, в Швеции, – пятилетнюю девочку, которой предстояло наследовать ему. Фактически за маленькую королеву Кристину правил канцлер Аксель Оксеншерна, человек способный и мудрый. Правда, в отличие от короля Густава II Адольфа, Оксеншерной можно было управлять.

Вначале Ришелье недооценил его и поручил своему агенту, хитроумному маркизу де Фёкьеру, чтобы тот закрепил французские позиции в Германии с помощью курфюрста Саксонии, который, как он считал, после смерти короля Швеции станет самым влиятельным человеком в Священной Римской империи. Фёкьер сразу же понял ошибку кардинала. Отупевший от пьянства и нерешительный курфюрст после смерти Густава был не значительнее, чем до нее, в то время как шведский канцлер сохранял престиж своего покойного короля и свои способности.

Протестантские правители Германии встретились в Гейльбронне в марте 1633 года, чтобы оценить ситуацию, и там же заключили оборонительный союз против императора Священной Римской империи, известный под названием Гейльброннская лига. Их дискуссии оживлялись вежливым и странным соперничеством за власть между Оксеншерной и Фёкьером. Фёкьер убедил германских делегатов сплотиться под защитой не Швеции, а под совместной защитой Франции и Швеции. Далее, он отказался обновлять на прежних условиях Барвальдский договор 1631 года (договор между Францией и Швецией по их взаимным обязательствам во время Тридцатилетней войны). Оксеншерна не мог себе позволить существовать без французских ассигнований, так как его возможность удерживать позиции в Германии опиралась на его способность платить армии и таким образом продолжать войну. Когда Фёкьер настоял, что в будущем субсидии будут выделяться шведской армии исключительно от имени Гейльброннской лиги, Оксеншерне пришлось согласиться, хотя это условие сводило армию к статусу наемнической силы, которая сражается в чужих интересах. Именно такого положения всегда избегал король Густав.

Планы Ришелье, мастерски воплощенные в жизнь Фёкьером, самым сильным из его многочисленных помощников, не были завершены даже после того, как Франция стала государством-опекуном Гейльброннской лиги. Императорский генералиссимус Валленштейн, богемец по рождению и скорее гениальный финансист, чем солдат, очевидно, чувствовал себя не в своей тарелке на императорской службе. Этот необычайный человек, чье личное богатство позволило ему оснастить целую армию, вдохновлялся непомерными и неясными амбициями. Беседуя с отцом Жозефом в Регенсбурге, он пылко рассуждал о крестовом походе против турок. Кроме того, он, похоже, мечтал о свободной Богемии под его личной властью как срединном государстве Центральной Европы, которое тянулось от устья Эльбы до Венгерской равнины. Его временное отстранение в 1630 году предоставило Густаву II Адольфу преимущество и позволило продолжать победоносную кампанию. После Брейтенфельдской катастрофы Валленштейна спешно вернули. Но его неудачная отставка лишь усилила его личные амбиции и ослабила верность императору.

Через несколько месяцев после успеха французов в Гейльбронне к Валленштейну обратился Ришелье. Казалось, Валленштейн склонен принять предложение французов; ему намекнули, что в обмен на измену императору его готовы признать королем Богемии. Насколько Ришелье рассчитывал на измену Валленштейна, трудно сказать с уверенностью, но, должно быть, он сознавал, что генералиссимус болен физически и в какой-то степени психически. Вскоре Ришелье предстояло понять, что огромная армия, которую, как считал Валленштейн, он мог передать врагам императора, вряд ли последует за ним. Составив контрзаговор, император Священной Римской империи заручился верностью большей части штабных офицеров Валленштейна. Странная драма окончилась в феврале 1634 года убийством самого Валленштейна по приказу императора.

Казалось, несмотря на ряд разочарований, события развиваются удовлетворительно для Ришелье. Внутри страны было тихо. Королева-мать молчала в ссылке, а Гастон официально помирился с королем. Монморанси казнили; представители высшей знати служили во французской армии или мирно сидели в своих замках; гугеноты были бессильны. В Центральной Европе все казалось наготове для того, чтобы противостоять дальнейшей агрессии Габсбургов. Правда, Вальтеллина с 1628 года оставалась открытой для прохода испанских войск, с тех пор как Ришелье вынудили отказаться от долины. В конце лета 1634 года в Германию вошел крупный контингент под командованием брата короля Испании, кардинала-инфанта Фердинанда Австрийского. Но одно дело – войти в Германию и совсем другое – пройти через Германию. Между испанской армией и ее целью – Нидерландами – стояли опытные, закаленные шведские войска под командованием маршала Горна и армия союзных германских принцев под командованием молодого и блестящего полководца Бернгарда Саксен-Веймарского.

И вдруг, как гром среди ясного неба, в сентябре французский двор, который охотился в Фонтенбло, узнал, что шведская армия разбита, а германская армия обратилась в бегство под Нёрдлингеном вблизи Дуная. Горн был арестован, Бернгард с остатками своей армии отступил к Рейну, а победоносная испанская армия направляется в Нидерланды. Чувства при французском дворе разделились. Сам Ришелье признал опасность и сразу же отправил распоряжения Фёкьеру. Тот должен был убедить германских принцев, что в час нужды помощь не задержится. Но, хотя он тревожился, он также сознавал преимущества, какие он может извлечь из создавшегося положения, ибо поражение шведской армии неизбежно толкало германских правителей под его влияние. И все же одна веская причина для тревоги находилась очень близко; кардинал-инфант приходился родным братом королеве, Анне Австрийской, которая с момента, как тот достиг Нидерландов, почти не скрываясь, вела переписку с врагом. Кардинал сразу же начал переговоры с Бернгардом Саксен-Веймарским и остатками Гейльброннской лиги. Оказавшимся в опасной ситуации германцам он предложил 12 тысяч солдат и крупные немедленные ассигнования; в обмен он хотел получить эльзасские города Шлеттштадт (Селеста) и Банфельд, а также укрепления перед мостом в Страсбурге. Договор дался нелегко, ведь Ришелье по-прежнему отказывался открыто вступать в войну как с императором, так и с Испанией. Бернгард Саксен-Веймарский согласился на условия, зато Оксеншерна, проявив мужество, отказался ратифицировать договор от лица правительства Швеции. Он рассчитал, что шведы по-прежнему занимают выгодную позицию и сохранили остатки армии в Германии, а Ришелье не станет рисковать и полностью отказываться от их дружбы.

Кардинал, со своей стороны, до конца осени не вполне представлял себе всей тяжести поражения при Нёрдлингене и его последствий для французской политики. Агенты постоянно доносили ему о сосредоточении войск в Испании и Италии и об оснащении флота для нападения на средиземноморское побережье Франции, которое по-прежнему оставалось почти беззащитным. Европейский баланс сил снова перевернулся благодаря совместной победе испанской и австрийской армий при Нёрдлингене и восстановлению власти императора на Рейне. В апреле 1635 года, когда Оксеншерна лично приехал в Париж, он обнаружил, что Ришелье яснее осознал грозящую Франции опасность и потому с готовностью согласился на более умеренные условия.

У Оксеншерны имелось лишь одно настоятельное требование. Он хотел, чтобы Франция открыто вступила в войну. По его мнению, и мнению справедливому, это придало бы событиям другой оборот. Тогда Франция будет вкладывать в войну не только деньги, но и честь и престиж французской короны. Обо всем договорились в Компьене 30 апреля. Условия в пользу Франции оставались по сути теми же, что и раньше: левый берег Рейна от Брайзаха до Страсбурга должны отойти французской короне, но в обмен на это кардинал обещал шведам больше ассигнований. Он согласился объявить Испании войну.

Оставалось лишь найти технический предлог, и он был найден. За три года до того епископ Трирский официально перешел под защиту Франции; продвигаясь на север, в Нидерланды, испанские войска прошли через Трир и забрали с собой протестующего прелата в качестве пленника. Людовик XIII официально потребовал у кардинала-инфанта его освобождения. Ему было отказано, что и стало поводом для объявления войны.

В XVII веке международные отношения находились посередине между средневековыми и современными. Уходили в прошлое почти все официальные символы рыцарства, остатки личных и феодальных отношений между королями. Но, формально уважая традиции, Ришелье решил объявить войну «как полагается». Он отправил в Брюссель глашатая и трубача. 21 мая 1635 года, стоя на главной площади посреди любопытной толпы, глашатай с большой помпой объявил о правом деле короля Франции и бросил в толпу официальную декларацию с объявлением войны. Затем они дали шпоры коням и благополучно ускакали.

Тогда эта старомодная комедия разыгралась в Европе в последний раз. Любопытно и знаменательно, что Ришелье так настойчиво сохранял старинную форму. Кардинал никогда не видел себя новатором; он предпочитал во всех случаях вести себя продуманно и правильно. Он с нескрываемым удовольствием узнал, что представление французского глашатая на этой сложной и бессмысленной церемонии было правильным во всех мелочах.