Придя к власти, Ришелье сразу же приступил к решению самых разных задач. Во внешней политике пришлось учитывать потенциальные угрозы, какие представляли для Франции соседи: влиятельный король Испании и беспокойный герцог Савойский на юге, Священная Римская империя на Рейне и испанские армии вдоль границы с Нидерландами. Нужно было понять, какие европейские правители могут стать союзниками; как Франции взаимодействовать с лютеранскими главами Швеции и Дании, католическим правительством Польши, кальвинистами, находящимися во власти в Голландии, а также с епископальной властью в Англии. Каково положение Франции и каким оно должно быть? Кардинал не мог затягивать с решениями; необходимо было решать задачи сразу же и немедленно приступать к действиям. После четырнадцати лет колебаний и политики умиротворения французской монархии уже поздно было восстанавливать утраченное доверие Европы.

Помимо того, Ришелье пришлось считаться и с угрозами внутри страны. В одном из своих ранних длинных посланий он давал королю такой совет: «У врачей в ходу афоризм, согласно которому внутренней слабости, хотя бы и небольшой, следует бояться больше внешней травмы, какой бы болезненной и обширной она ни была. Из этого мы заключаем: лучше отложить необходимые мероприятия за границей, пока не окончены дела, которые необходимо завершить дома».

Внутренние угрозы подступали с трех сторон: полномочия высших аристократов, не несущих никакой ответственности, сепаратизм гугенотов и пошатнувшийся престиж королевской власти. Кардинал намеревался воссоздать Французское государство с помощью трех мер. Выражаясь его словами, он решил дать отпор аристократам, подавить гугенотов и возвысить короля. Первой из трех целей он считал подавление гугенотов. «До тех пор, пока они занимают во Франции устойчивое положение, – писал он, – король не будет хозяином в собственном доме и не сможет предпринять ни одно важное начинание за рубежом».

Цель была ясна, однако на пути к ее достижению имелись препятствия. Государственный деятель, в отличие от историка, не может разбить свои задачи на части и приступать к каждой в удобное время и в подходящем месте. Он отдан на милость обстоятельств; он должен действовать там, тогда и так, как он может. Таким образом, Ришелье пришлось, одновременно с отражением внутренних угроз, вести сложную внешнюю политику. Ни с одной угрозой и ни с одной задачей невозможно было справиться по отдельности; их необходимо было решать одновременно.

Вот непреодолимое препятствие для любых политических действий! В эпоху Ришелье имелось и еще одно осложнение, серьезность которого со временем угасла. Людовик XIII никогда не отличался крепким здоровьем; лишь через четырнадцать лет после того, как Ришелье стал его первым министром, у короля родился сын. С 1624 по 1638 год – то есть весь период внутренних конфликтов во Франции – наследником престола считался брат Людовика, официально носивший титулы месье и единственный брат короля. Гастон, герцог Орлеанский, был главным зачинщиком всех мятежей и злейшим врагом Ришелье. Кардинал прекрасно понимал: после смерти Людовика XIII он станет первой жертвой его никудышного и мстительного наследника. «Поскольку у его величества нет детей, – писал он, – я должен предвидеть те опасности, о которых он, в силу своего великодушия и стойкости, не сумеет меня предупредить». Более того, из-за постоянных ссор в королевской семье – между Гастоном и королем, между королевой-матерью и обоими ее сыновьями – при дворе постоянно поддерживалась напряженная атмосфера. В силу многочисленности и запутанности интриг придворные не понимали, на чьей стороне им безопаснее находиться. Ришелье, начинавший свой путь как протеже Марии Медичи, вскоре возбудил ее зависть и ревность. Кроме того, по крайней мере в первые годы службы, он не всегда был уверен даже в короле. «Теперь я у вас в немилости, – пишет он Марии Медичи. – Иногда я в дурных отношениях с королем и всегда – с месье, и все лишь по той причине, что стараюсь служить вам всем искренне, мужественно и честно».

Таким образом, проводимая им политика – решительные, конструктивные и непопулярные меры, призванные сломить феодальную основу общества и добиться абсолютной власти короля над народом Франции, – достигла своего успеха и привела к желаемым результатам вопреки постоянным сварам между представителями королевской семьи. Положение, а часто и сама жизнь кардинала зависели от преходящей милости короля и его здоровья. Для того чтобы неуклонно проводить свой курс в столь неблагоприятных обстоятельствах, требовался холодный политический расчет.

Первое дело Ришелье во внешней политике демонстрировало, насколько опасны внутренние противоречия. Он осторожно подбирал для Франции новых союзников, желая привлечь и собрать вместе потенциальных врагов Габсбургов. В первую очередь такими врагами считались более мелкие протестантские государства. Так, в 1625 году европейские государственные деятели не без опасений наблюдали за тем, как протестанты под руководством кардинала-католика противостоят крестовому походу Габсбургов за создание объединенной католической Европы. Конечно, Ришелье вовсе не стремился к победе протестантов; он желал поражения Габсбургов.

Обсуждался брачный союз между сестрой Людовика, Генриеттой Марией, и принцем Уэльским, который должен был вскоре стать королем Великобритании Карлом I. Голландцам в Нидерландах и королю Дании предлагались денежные ассигнования, чтобы они возглавили протестантов в Германии. Планировалась и прямая интервенция французских войск в Вальтеллине. Эта горная долина в Альпах, соединявшая, с одной стороны, венецианские владения и, с другой стороны, протестантский швейцарский кантон Гризон (Граубюнден), считалась самым уязвимым местом в сообщении между владениями Габсбургов в Италии и Германии. Через долину проходил самый удобный путь из Италии в Испанские Нидерланды; так называемая Испанская дорога позволяла Габсбургам свободно перебрасывать войска по суше.

Вначале замысел, по крайней мере отчасти, увенчался успехом, хотя король Дании потерпел поражение на севере Германии, а боевые действия в Нидерландах в то время велись вяло, можно сказать, еле-еле. Французские войска в союзе с герцогом Савойским и Венецианской республикой успешно заняли Вальтеллину. Подписали брачный договор с англичанами, и маленькую Генриетту Марию отправили к ее английскому мужу. Хорошо подготовленная армия герцога Савойского перешла границы Генуэзской республики, главного порта и, что важнее, главного банка Испании на территории Италии.

Казалось, дела идут неплохо, но тут дала о себе знать первая внутренняя слабость Франции. Гугеноты, руководимые личными интересами и опасениями, подняли восстание. Необходимо признать, что повод для беспокойства у них имелся. Кардинал во главе правительства, пусть даже он заключал союзы с протестантами за границей, их совсем не радовал. Католические миссионеры были повсюду; они действовали и в гугенотских городах; последние вполне справедливо решили, что возрождающийся в стране религиозный пыл представляет собой силу, с которой лучше не шутить. Все знали, что кардинал – протеже фанатичного отца Жозефа и святоши Берюля. Возможно, хотя Ришелье и не говорил публично о своих целях, гугеноты догадывались о его намерении избавиться от них, так как он изложил свои планы на бумаге; возможно, планы кардинала обсуждались на заседаниях Королевского совета. Тем не менее восстание 1625 года оказалось крайне несвоевременным как для самих французских гугенотов, так и для протестантизма во всей Европе. Каким был непосредственный результат? Для того чтобы восстановить порядок внутри страны, Ришелье пришлось отозвать войска из Вальтеллины. Испанцы снова получили возможность беспрепятственно передвигаться по Испанской дороге и доставлять подкрепления и боеприпасы на поля сражений в Голландии и Германии. Таким образом, введенные в заблуждение французские протестанты сыграли на руку Испании и, устроив отвлекающий маневр, способствовали крестовому походу Габсбургов против ереси. Заблуждались не только французские гугеноты. В отчаянной попытке быстро подавить мятеж во Франции и вернуть Ришелье как активного участника на европейский театр военных действий, принц Мориц Оранский, штатгальтер Голландии, отправил голландский флот к Ла-Рошели, чтобы помочь подавить гугенотское восстание. Голландские моряки, стойкие кальвинисты, взбунтовались: они не хотели сражаться на одной стороне с кардиналом-католиком против своих единоверцев. Их поступок казался вполне логичным и справедливым, но в результате большая часть Германии отошла от протестантизма.

Ришелье пришлось на время отложить новые союзы и спасать положение во Франции. Столь непростую партию он разыграл искусно и так мастерски, как будто у него на руках была лучшая карточная комбинация. Он сразу же начал переговоры с испанцами о Вальтеллине и с гугенотами – о прекращении боевых действий. Отчасти благодаря тому, что в те времена новости распространялись медленно, ему удалось убедить гугенотов в том, что он намеревается подавить их с помощью испанцев, обладавших значительным численным преимуществом; испанцев же он ввел в заблуждение, намекнув, что договаривается с гугенотами о переброске их войск, в подкрепление своим собственным, в Вальтеллину.

Результатом стали подписанные почти одновременно Ла-Рошельский и Монзонский договоры. По условиям первого, гугеноты сложили оружие; по условиям второго, испанцы согласились снести свои укрепления в Вальтеллине и признать суверенитет Граубюндена. После того как текст обоих договоров обнародовали, гугеноты и испанцы пришли в возмущение. Однако это уже не имело большого значения. Ришелье получил то, что хотел: передышку. Он понимал, что в конце концов ему придется разбираться и с гугенотами, и с испанцами. Но он надеялся, что в будущем ему не придется иметь дело с теми и другими одновременно.

Едва удалось, пусть и временно, решить двойную задачу, как дала о себе знать вторая внутренняя слабость Франции. Представители высшей знати и принцы крови подрывали власть правительства. Нескрываемое намерение Ришелье подчинить их королевской власти, естественно, настроило их против него, и эдикт, выпущенный летом 1626 года, по которому следовало снести все крепости, не расположенные на границах страны, послужил серьезным поводом для формирования первой опасной группы заговорщиков. Вполне очевидно, что эдикт был равно направлен против сепаратистов-гугенотов и тех представителей высшей аристократии, которые считали, что их города и замки могут послужить местами сбора для мятежников.

Непосредственный повод для мятежа оказался достаточно мелким. Гастон, герцог Орлеанский, не желал жениться на благородной наследнице Марии де Бурбон, герцогине де Монпансье, которую, по династическим причинам, считали подходящей невестой для него. Его сенешаля, поддерживавшего его во всем, арестовали и посадили в тюрьму; мера суровая, но далеко не самая необычная и неоправданная в законном процессе приведения королевского брака к необходимому завершению. Советники и придворные принцев крови обязаны сдерживать, а не поощрять капризы своих подопечных. Однако Гастон заупрямился; он отчасти убедил себя, а отчасти его убедили в том, что достаточно запугать Ришелье, например пригрозив его зарезать, чтобы поступить по-своему. Что значит «поступить по-своему», оставалось не вполне ясным даже самому Гастону. Однако он сохранял весьма дружеские отношения с Анной Австрийской; сам Людовик полагал, что его брат желает остаться холостяком, чтобы, в случае ранней смерти старшего брата, жениться на его вдове. Королева, в свою очередь, годом ранее подозрительно неохотно отвергала ухаживания английского посланника, герцога Бекингема. Она позволила ему выразить свою страсть к ней у нее в спальне в самых недвусмысленных выражениях. Король, что вполне естественно, выказал свое недовольство, и откровенное охлаждение в отношениях возбудило безобразные сплетни. Разумеется, в происходившем принимала участие красивая и безответственная наперсница королевы, мадам де Шеврёз; она втянула в заговор влюбленного в нее поклонника, легкомысленного молодого щеголя по фамилии Шале. Остается неясным, каковы были конечные намерения заговорщиков; вероятно, они и сами того не знали. Шале много болтал. Вскоре выяснилось, что он откровенничал не с тем человеком; в надежде спасти положение, по крайней мере для себя, он решил стать доносчиком. Как он сообщил властям, существовала идея запугать кардинала – или, может быть, убить его. В заговоре участвовали герцог Орлеанский и другие. Шале назвал имена. Двух самых высокопоставленных заговорщиков, незаконнорожденных сводных братьев короля, арестовали. Гастон собирался бежать, но оказался слишком ленив. Проще оказалось капитулировать. В конце концов его всего лишь попросили жениться на богатой наследнице – жребий, который никак нельзя назвать чрезмерно тяжким. 5 августа 1626 года он торжественно вступил в брак с дамой, которую прежде пылко отвергал; их обвенчал тот самый кардинал, которого герцог собирался убить. Любопытная церемония! Королеве приказали удалиться от двора, а гораздо более виновная мадам де Шеврёз, что называется, легко отделалась. Ходили слухи, вероятно обоснованные, что это очаровательное, коварное создание обладало властью над сердцем кардинала; конечно, из всех интриганов, которые злоумышляли против него, она была самой упорной, но всегда, так сказать, выходила сухой из воды.

Единственной жертвой в конце концов стал болтливый Шале. Ришелье потребовал его смерти по причинам логичным и даже, в каком-то смысле, человечным. Он считал: если Гастон увидит, как человек менее виновный, чем он сам, гибнет просто потому, что участвовал в его заговоре, он будет опозорен из-за того, что плел интриги, оплаченные кровью его друзей и подданных. Однако кардинал не был таким хладнокровным эгоистом, как Гастон: ни разу за всю свою бесславную жизнь герцог Орлеанский не проявлял ни малейшего раскаяния, когда казнили его друзей, в то время как он сам, будучи братом короля, оставался невредимым.

Описанный выше фантастический заговор весьма характерен для того времени и свидетельствует о безответственном отношении аристократии к государственной власти. Лекарство, по мнению Ришелье, заключалось в осторожном урезании привилегий знати и в систематическом, а в случае необходимости, энергичном противодействии их притязаниям на право стоять над законом. Именно по этой причине кардинал пошел дальше и запретил дуэли.

Долгое время дуэли были признанным способом, которым выходцы из знатных семей разрешали ссоры, но в начале XVII века они вошли в моду и получили такое распространение, что стали угрозой для мирного общества. Молодые люди благородного происхождения убивали друг друга, используя поводы в высшей степени легкомысленные – за оговорку, воображаемое оскорбление или потому, что их нечаянно толкнули в коридоре. Обычно каждый из дуэлянтов брал трех или четырех секундантов, которые тоже дрались. Таким образом, дуэли превратились в своего рода частные войны. Они становились причиной распрей между семьями; кровь лилась рекой. Из-за дуэлей страшно было ходить по переполненным и узким парижским улицам. Более того, по закону убийство каралось смертью, однако те, кто, пользуясь своими привилегиями, носили шпаги, могли безнаказанно убивать друг друга.

Ришелье посоветовал королю выпустить эдикт, запрещающий дуэли под угрозой смерти; в конце концов, эдикт лишь соответствовал закону. Молодые французские аристократы отнеслись к запрету как к шутке. Кто такой король, говорили они, чтобы запрещать им разрешать свои частные ссоры любым избранным ими способом? Печально известный Франсуа де Монморанси-Бутвиль, убивший на дуэли 22 человека, наглядно продемонстрировал, что он думает о короле, кардинале и эдикте, устроив поединок среди бела дня на Королевской площади, под окнами дворца Ришелье. К огромному удивлению Бутвиля, его арестовали и, в соответствии с новым законом, вынесли ему смертный приговор. Его родственники и почти весь двор тут же начали осаждать короля с просьбами о помиловании. Людовик колебался; он понимал, что Бутвиль, выступив против кардинала, повел себя как глупый мальчишка. Можно ли лишить человека жизни за глупость? После страха, испытанного преступником, помилование казалось разумным и логичным.

Ришелье благоразумно возражал.

«Можно откровенно сказать, – писал он королю, – что его величеству и Королевскому совету придется отвечать за все погубленные в будущем души, если они будут прощать приговоренных дуэлянтов». Допустил ли кардинал в виде исключения намек на личные чувства? Всего за несколько лет до описываемых событий на дуэли убили его старшего брата. Впрочем, у Ришелье имелся и более веский довод. «Кардинал решил, – пишет он в своих мемуарах, – что невозможно помиловать молодого человека, не открыв дверь для дуэлей и для всяческих нарушений закона. Он прекрасно понимал, что простить его – значит, по сути, одобрить то, что запрещалось королевским эдиктом. Было ясно, что такой поступок породит всяческую безнаказанность и, короче говоря, подвергнет риску власть короля… Вопрос в том, – подытоживал он в послании колеблющемуся Людовику, – желаете ли вы положить конец дуэлям или вашей собственной власти?» Простить Бутвиля значило бы показать, что сам король снисходительно относится к нарушению собственных законов. 22 июня 1627 года возмущенный и пораженный молодой человек взошел на эшафот… Начиная с того времени у кардинала появилась репутация безжалостного.

Хотя Ришелье одержал маленькую победу на внутреннем фронте, положение во внешней политике стремительно ухудшалось. Армии Габсбургов под руководством победоносного полководца Валленштейна неуклонно продвигались к Балтике, в то время как разрозненные протестантские страны ссорились друг с другом. Соперничающие скандинавские короли, которые вместе могли бы сдержать это наступление, не хотели сражаться бок о бок на той войне. Кристиан Датский отступал под натиском Валленштейна в Германии, Густав Шведский пожинал несуществующие лавры в Польше. Тем временем английское правительство, совершенно неверно истолковавшее ситуацию в Европе, вступало в тайные сношения с французскими гугенотами.

Брак короля Карла и принцессы Генриетты оказался неудачным. Фаворит Бекингем, одурманенный собственным величием и возмущенный тем, как с ним обошлись во Франции, ошибочно решил, что он – новый спаситель протестантов. В июле 1627 года английский флот под командованием самого Бекингема внезапно появился у Ла-Рошели и захватил остров Ре, находившийся напротив порта. В самой Ла-Рошели подняли знамя мятежников, уверенно ожидая, что вскоре начнется общее восстание гугенотов. Гугеноты южных провинций подняли мятеж под руководством герцога Рогана.

Однако на самом острове Ре продолжала сопротивляться крепость Сен-Мартен, заблокированная с моря английским флотом и осажденная с суши войсками под командованием Бекингема. В то время как король с его армией спешил осадить Ла-Рошель с материка, Ришелье прилагал все свои усилия, чтобы нанять достаточно кораблей в соседних портах Бруаж и Ле-Сабль-д'Олон. Целью было возобновить снабжение продовольствием гарнизон крепости Сен-Мартен. Тогда у французского короля еще не было своего флота, но все лето спешно вели набор людей, кораблей, снаряжения и припасов. В начале октября импровизированный французский флот успешно прорвал английскую блокаду и доставил в осажденную крепость еду и боеприпасы. Король, пребывавший в превосходном настроении, – казалось, он всегда счастливее всего среди своих войск – готовился к рискованной вылазке против англичан. Путь лежал через тонкую полосу земли, обнажавшуюся после отлива, которая связывала остров Ре с материком. Отобрали добровольцев (вначале участвовать вызвалась почти вся армия), и они уже двинулись к кромке воды… как вдруг Бекингем раздумал сражаться. Он отступил так бездарно с военной точки зрения, что во время арьергардных стычек с французским гарнизоном крепости потерял 1200 человек, добрую половину своих войск! Сам Бекингем вел себя безупречно; личная храбрость была единственным необходимым для командующего личным качеством, каким обладал несчастный.

После отступления англичан положение Ла-Рошели стало отчаянным. Осажденные держались из последних сил, надеясь, что английский флот снова придет к ним на помощь. Однако до весны это было невозможно, а на дворе стоял ноябрь. Восстание гугенотов на юге еще кое-как тлело, не отвлекая на себя королевские силы с севера. Предводители гугенотов в осажденном городе все еще рассчитывали на помощь англичан и верили, что продержатся до их прибытия. Ришелье тоже считал, что помощь придет, и она, возможно, будет огромной. Английский флот был гораздо мощнее французского, который в то время и флотом-то назвать нельзя было. Кроме того, у английского флота была превосходная репутация еще со времен королевы Елизаветы. Да и в самой Англии общественное мнение призывало оказать помощь их братьям-протестантам во Франции.

Поскольку у них не было достаточного количества кораблей ни для блокады Ла-Рошели, ни для того, чтобы бросать вызов англичанам на равных, Людовик XIII и кардинал Ришелье составили дерзкий план. Они задумали построить каменную дамбу и перекрыть доступ к морю между городом и гаванью. У них была рабочая сила, у них были материалы и у них были инженеры, которые верили в то, что такое возможно. Дамба стала замечательным морским сооружением, которое на протяжении нескольких поколений считалось одним из чудес инженерной мысли. Народная молва присваивала лавры кардиналу, но, скорее всего, замысел исходил от Людовика. Оба они, и король, и кардинал, получили некоторую военную подготовку, и оба, предположительно, изучали основы военной инженерии, оба активно интересовались военным делом. Но Людовика чаще, чем Ришелье, посещали приступы экстравагантного вдохновения; в чем-то он даже повторял своего гениального отца. Кто бы первым ни предложил такой план, король и кардинал пылко стремились к его воплощению в жизнь. Зима выдалась дождливой и штормовой, но Людовик и Ришелье ежедневно наблюдали за ходом работ: руководили, наблюдали, поощряли. Людовик даже пожелал лично орудовать киркомотыгой, но кардинал этого не одобрил, то ли не желая падения королевского престижа, то ли боясь, что ему, в почтительном подражании королю, придется поступать так же. Сам он ограничивался советами и приказами, разъезжая туда и сюда в кирасе, куртке из буйволовой кожи и сапогах, как будто родился в таком облачении.

Огромный вал соорудили еще до весны; вскоре подошел английский флот. Бекингем еще собирал снаряжение на родине, но эскадра под командованием графа Денби, которую он выслал вперед, осторожно обследовала вал, обменялась несколькими выстрелами с французскими кораблями и вернулась домой за подкреплениями. Это происходило в мае 1628 года; к тому времени осада Ла-Рошели продолжалась уже более восьми месяцев. Горожане осторожно смотрели на море в надежде на помощь из Англии; они не надеялись на милосердие короля в случае капитуляции.

Тем временем в августе в Портсмуте убили Бекингема. К Ла-Рошели подошел плохо оснащенный флот под командованием графа Линдси, безупречного и ничем не отличившегося командующего. Несколько дней англичане обследовали вал. Не найдя причин рисковать жизнью своих моряков, и без того не горевших желанием сражаться, Линдси отступил. Жители Ла-Рошели еще верили, что англичане вернутся. И лишь 28 октября они наконец оставили надежду и капитулировали. Осада Ла-Рошели продлилась 14 голодных месяцев.

Условия были уничтожающими: город терял все свои особые привилегии и все укрепления, он переставал быть исключительно гугенотским; все храмы должны были перейти к католикам. Сохранялась лишь минимальная терпимость к гугенотской вере. Таким образом, долгая осада и колоссальный труд по сооружению вала окупились завоеванием самой ценной и самой опасной гугенотской цитадели во Франции. Король официально вошел в город 1 ноября, и кардинал, снова в церковном облачении, собственноручно причастил коленопреклоненных маршалов Франции.

В тот трудный год падение Ла-Рошели знаменовало лишь краткий миг торжества. В Северной Италии герцог Савойский, союзник не более надежный, чем флюгер, решил, что ему выгоднее будет перейти под власть Габсбургов. Тем временем набожный французский герцог Неверский, очень желавший возглавить крестовый поход, из-за чего он так проникся уважением к отцу Жозефу, испытывал серьезные трудности в осуществлении своих законных наследственных прав на итальянское герцогство Мантуя. Король Испании очень не хотел, чтобы эта стратегически важная часть Северной Италии перешла под власть французского подданного; вместе с Мантуей шла крепость Казале-де-Монтферрат, важный укрепленный пункт на пути, по которому испанские войска и боеприпасы следовали из Неаполя и Генуи в Альпы. Поэтому император из династии Габсбургов, во всех отношениях верный союзник короля Испании, отказал французскому герцогу в праве наследования и, в ответ на увещевания папы, выслал армию, чтобы вытеснить его. Некогда великолепному городу и богатой провинции Мантуя предстояло пережить войну из-за несчастного династического повода; в результате через два года и город, и провинция лежали в руинах. Вытеснить молодого французского герцога не удалось; он же рассчитывал на своевременную помощь Франции.

Вот почему, как только Ла-Рошель пала, король и кардинал с победоносной армией быстро направились в Альпы. И Людовик, и Ришелье пребывали в хорошем настроении; они радовались прошлым завоеваниям и не сомневались в будущей победе. В начале марта 1629 года, еще до того, как полностью растаял снег, они перешли Монженевр и проследовали по узкой долине Сузы на земли вероломного герцога Савойского. Герцог обладал превосходным чутьем; выйдя, чтобы сдаться захватчикам, он спрыгнул с коня, хромая, устремился вперед, упал на колени в снегу и, как утверждают некоторые, поцеловал сапоги королю Франции. Почти все присутствующие сочли его поступок преувеличенной вежливостью.

Таким образом, достигнутое временное унижение Савойи нужно было закрепить окончательным подавлением гугенотов. На юге восстание захлебнулось под натиском не знающих пощады войск принца Конде. Герцог Роган, сдержанный и величественный вождь гугенотской партии во Франции, вынужден был просить мира, но мог ожидать лишь самых суровых условий. Но Ришелье обманул и страхи гугенотов, и надежды крайней католической партии. Он лишил гугенотское меньшинство всех гражданских, политических и военных привилегий, которые делали их самостоятельной общностью внутри государства; больше им нельзя было иметь города, где они могли исповедовать исключительно свою веру, нельзя было иметь свои магистраты и уголовные суды. У них осталось еще меньше крепостей и портов. И все же им позволяли исповедовать свою веру. Из-за столь уникального милосердия представители партии «святош» злобно жужжали над головой Ришелье. Гугеноты были отданы на милость короля, однако избежали наказания. Им позволили исповедовать свою веру; вот что было самым главным, говорили «святоши», в то время как христианнейший король должен был предпринять решительные и окончательные действия. Как же отстал король Людовик от императора Фердинанда в вопросе подавлении ереси!

Ришелье оставался невозмутимым и не давал королю поддаваться влиянию «святош». Его странную веротерпимость следует объяснить скорее высшей проницательностью, а не стремлением к внутреннему единству в стране. Он не питал почтения к вере тех, кого презрительно называл «так называемыми реформаторами». Но герцог Роган был справедливым и почтенным человеком, хорошим солдатом, а не прирожденным фрондером, в отличие от многих французских аристократов-католиков. Ришелье предвидел, что герцогу можно будет найти применение как военачальнику и государственному деятелю в борьбе против Испании, в борьбе, в которой он продолжит использовать протестантских союзников за границей. Осторожно следя за реакцией протестантских держав – голландцев, датчан, шведов, швейцарцев, – Ришелье щадил веру побежденных. Он видел применение также для послушного и благодарного гугенотского меньшинства; да, они стали послушными и благодарными под смягчающим влиянием Рогана и в результате совершенно неожиданного милосердия кардинала.

Ришелье гарантировал гугенотам свободу вероисповедания. Но он не гарантировал их от проникновения в их старые твердыни католических миссий, от основания в их среде религиозных общин, от упорного, неустанного давления со стороны католического большинства. Он готовил путь для отзыва Нантского эдикта и, хотя, вероятно, не одобрил бы времени и способа отзыва, когда это случилось пятьдесят лет спустя, сознательно трудился для искоренения веры, существование которой он временно поддерживал.

Таким образом, кардинал решил одну из трех важных задач: уничтожил гугенотов как силу. Оставались другие враги, как для самого Ришелье, так и для сильной королевской власти во Франции. Королева-мать все больше беспокоилась; ей казалось, что Людовик все больше и больше подпадает под непосредственное влияние кардинала, а ее власть на сына ослабевает. Для нее происходящее было тем обиднее, что изначально она сама двигала Ришелье вперед, веря, что он станет выразителем ее мыслей. Еще больше раздражали ее его равнодушие к ее желаниям и капризам, его растущая роскошь и властность после того, как он пришел к власти, ведь королева-мать считала Ришелье только своим порождением. Она упорно требовала какого-то важного государственного поста для своего любимого младшего сына. Гастон снова стал «хорошим мальчиком»; королева-мать хотела, чтобы его назначили губернатором Бургундии и Шампани. Ришелье не мог этого допустить и влиял на короля, чтобы тот помешал назначению. Поскольку Людовик был человеком умным, а провинции, которые мечтал получить его ненадежный и вероломный брат, представляли жизненно важную часть французской границы, кардинал не испытывал больших трудностей в отстаивании своей точки зрения.

Мария Медичи, по своему обыкновению, закатила сцену. Ришелье, либо совершенно уверенный в своем положении, либо подозревая, что его положение в самом деле непрочно и ненадежно, предложил подать в отставку. Результат был поразительным. Король показал, что в эмоциональности не уступает матери. Последовали слезы, обвинения, ярость, истерические возражения, что он не сможет жить без кардинала. Подобные вспышки тяжело действовали на королевского духовника, который заболел в попытке успокоить совесть короля; он метался между матерью и первым министром. В конце концов состоялось яркое примирение между королевой-матерью и кардиналом в присутствии короля, за чем последовало официальное заявление Людовика, что отныне Ришелье получает титул «главного государственного министра». Кардинал одержал полную победу над Марией Медичи; но Ришелье слишком хорошо знал ее, чтобы надеяться на то, что победа будет окончательной.

Тем временем герцог Савойский активно отрекался от того, что целовал сапоги весной. Зимой 1629/30 года Людовик в последний раз пошел на него походом. В марте он занял крепость Пинероло. Герцог бежал; он был уже стариком и правил в Савойе полвека, заслужив причудливое прозвище Великий благодаря своему всегдашнему порывистому двуличию. Но он переменил стороны в последний раз. Далеко в горах, в Риволи, он услышал вести с границ: звонили колокола в Шамбери, Аннеси, Салуццо; ключевые для его страны крепости пали под натиском французов. Через неделю после падения Салуццо герцог Савойский умер.

Одновременно с описанными событиями отец Жозеф, выполняя распоряжения Ришелье, прибыл в Регенсбург, город в верховьях Дуная. Там собрался съезд курфюрстов Священной Римской империи, дабы закрепить в Германии победу католицизма и династии Габсбургов. Посланный туда же отец Жозеф должен был позаботиться о том, чтобы обе эти цели не осуществились.

Конституция Священной Римской империи была необычной. Хотя на протяжении ста с лишним лет императором избирался выходец из семьи Габсбургов, немецкие курфюрсты (буквально «князья-выборщики») неуклонно придерживались своих прав на свободный выбор; поэтому в каждый следующий раз их нужно было подкупать и обхаживать заново. Чтобы предотвратить междуцарствие, правящий император обычно старался закрепить линию наследования, объявив, что человек, которого он хотел видеть своим наследником, еще при его жизни становится римским королем (титул избранного, но еще не коронованного папой римским главы Священной Римской империи). Избранный таким образом принц обладал правом наследовать императору без дальнейших вопросов.

Самым горячим желанием императора Фердинанда II было сделать римским королем своего старшего сына, и съезд курфюрстов 1630 года был созван главным образом с этой целью. После блестящих побед династии на поле боя выбор наследника официально подтверждал бы владычество Габсбургов в Центральной Европе, а положение Фердинанда II становилось не менее сильным, чем то, какое в свое время занимал Карл V.

Отец Жозеф должен был разубедить немецких курфюрстов соглашаться на такой выбор. Он получил распоряжения указать им на то, какую огромную власть они таким образом предоставят наполовину испанской династии и принцу, который, что бы он ни говорил, выступал, по сути, орудием своего племянника, короля Испании. «Его величество, – должен был сказать отец Жозеф, – считает, что подлинное благо Германии заключается в том, чтобы страной управляли немцы, а не испанцы». Естественно, такой призыв к германскому патриотизму не следовало ослаблять даже малейшим намеком на то, что после устранения испанского влияния его может сменить влияние французское.

Отец Жозеф не только активно поддерживал кардинала, но и, по умолчанию, папу римского. В Риме считали: победа крестового похода Габсбургов, которая дала бы династии огромную светскую власть, могла иметь катастрофические последствия для Римской курии. Еще и поэтому нельзя было допускать, чтобы немецкие курфюрсты поддержали предложение императора по выбору наследника. Кроме того, отец Жозеф должен был добиться признания Шарля де Невера (Карло I Гонзага) герцогом Мантуанским с добавлением Казале. Таким образом, испанцы получали два мощных удара.

Действовать в Регенсбурге надлежало деликатно. Миссия отца Жозефа требовала быстрого сообщения между кардиналом и его агентами; кроме того, съезд курфюрстов требовал всего внимания Ришелье. Он не мог уступить Габсбургам. Однако обстановка во Франции складывалась неблагоприятно для него и отвлекала его внимание и силы от внешней политики. Раздражительный король переживал один из трудных, ревнивых периодов; с наступлением лета Ришелье был все меньше уверен в поддержке своего монарха. И королева, и королева-мать неустанно требовали его отставки; не считая их личной ревности и зависти, они обе принадлежали к испанской партии и обе предпочли бы видеть победу Габсбургов.

Король вернулся с итальянского фронта тяжелобольным. Много дней казалось, что он не выживет, а когда наконец он начал поправляться, жена и мать, которые неутомимо ухаживали за ним, воспользовались его слабостью к ущербу кардинала. Не приходится удивляться, что Ришелье мог думать только о своей скорой гибели; после смерти короля он стал бы бессильной добычей мстительной королевской семьи и лично нового короля Гастона. Смерть Людовика XIII похоронила бы все его надежды и планы; пришлось бы отказаться от тех мер, по сравнению с которыми вряд ли что-то значила бы даже возможная потеря его собственной жизни. Выздоровление короля лишь изменило и продлило его поводы для беспокойства, так как Людовик, слабый, благодарный и внезапно окруженный женской заботой, казалось, особенно склонен прислушиваться к жене и матери. Ришелье поспешил примкнуть к выздоравливающему в Лионе. Людовик отнесся к нему раздражительно и холодно. Напрасно Ришелье пробовал помириться с королевой-матерью; Мария Медичи отказывалась мириться, слушала только его врагов и ежедневно обрабатывала короля.

Мучимый страхами, Ришелье вернулся в Париж вместе с королевским двором; он находился в Париже, когда получил новости от отца Жозефа из Регенсбурга. Мантуанское дело оказалось не по зубам французским посланникам. Император обманул их и заставил скорее подписать договор, по которому, в обмен за признание герцогом француза, крепости Казале и Пинероло отходили Испании. Ришелье пришел в ярость. Он грозил аннулировать договор. Отца Жозефа обманули. Ну а ему, возможно, пора уйти из политики и стать монахом. Венецианский посол стал свидетелем крайнего волнения кардинала, но трудно поверить, что такое волнение было вызвано только договором, который Ришелье мог и желал расторгнуть. Истина заключалась в том, что внешняя политика дополнила бурные внутренние дела; Ришелье боялся, что король отправит его в отставку.

Он не смел оставить короля наедине с королевой-матерью. В начале ноября он последовал за Людовиком в ее резиденцию, Люксембургский дворец, и проник в личные покои через неохраняемую дверь часовни. «Держу пари, – сказал он с вымученной улыбкой, появляясь перед изумленными королевой-матерью и ее сыном, – что вы говорите обо мне». Мария Медичи, пунцовая от возмущения, которое в виде исключения было почти оправданным, разразилась упреками. Ришелье, переутомленный и больше не владеющий собой, бросился на колени перед королем. Людовик, найдя сцену слишком сильной для своих натянутых нервов, приказал Ришелье удалиться, а сам сразу же покинул Люксембургский дворец и отправился отдохнуть в свой охотничий домик в Версале.

Кардинал не сомневался в том, на чьей стороне победа. Королева-мать тоже не сомневалась. Ришелье считал себя проигравшим, а Мария Медичи была так в том уверена, что сразу же начала созывать доверенных друзей и формировать теневой кабинет, готовясь к тому дню, когда Людовик выйдет из своего версальского уединения, публично опозорит кардинала и вернет ее на законное место как свою правую руку, любящую и любимую мать.

Вскоре король действительно изъявил свою волю. Уединение в Версале с ним разделяли молодой и искренний главный конюший Клод де Сен-Симон и один из способных и красноречивых молодых священников, кардинал де Лавалетт. Судя по всему, они оба были на стороне Ришелье. Впрочем, доказательств последнего почти нет. С матерью Людовика связывали раздраженная привязанность и чувство долга, однако он не питал иллюзий ни относительно ее ума, ни характера. Ришелье, под чьим руководством он правил с растущей уверенностью на протяжении шести с половиной лет, стоял неизмеримо выше в его системе ценностей. Людовик-сын наверняка страдал, но Людовик-король не колебался. Тогда король окончательно и бесповоротно победил в Людовике человека.

Ришелье призвали в Версаль. Несколько ужасных минут он не знал, что делать. Еще есть время бежать от своей судьбы, можно уехать в Гавр, губернатором которого он был, запереться там… Но он не хотел бежать в Гавр; в нем также слуга короля победил человека. Каковы бы ни были последствия, он должен подчиниться. В Версале он молча опустился на колени. Людовик поднял его. Обоих переполняли чувства. Повинуясь жесту короля, все свидетели удалились. Король и кардинал остались наедине. Настал их миг освобождения, одного – от влияния королевы-матери, второго – от долгого неуверенного положения. Его ждал период уверенности и абсолютного владычества.

Позже тем же вечером кардинал излил свою благодарность и облегчение в необычно порывистой записке королю. «Желаю вашей славы, – писал он, – более, чем любой слуга желал бы для своего господина… Не будет для меня величайшего счастья в этом мире, чем предоставить вашему величеству растущие доказательства того, что я самый преданный ваш подданный и самый ревностный слуга, какой был у короля или любого владыки нашего мира. Я буду жить и умру при таком условии, принадлежа в сотню раз больше вашему величеству, чем самому себе».

Тем временем теневой кабинет королевы-матери в Париже прекратил свое существование; ее друзья бежали, ее Люксембургский дворец, который в последнюю неделю переполняли посетители, опустел; в нем стало тихо, как в могиле. Но вскоре изумление в политических кругах сменилось насмешками; их всех одурачили, обманули, и королева-мать, и ее друзья, которые рассчитывали на победу, и кардинал, который боялся позора и опалы. День в ноябре 1630 года, когда произошла бурная сцена между королем, кардиналом и королевой-матерью, стал известен во французской истории как «день одураченных».