Союз кардинала Ришелье с Людовиком XIII во многом определил будущее не только Франции, но и всей Западной Европы. Поэтому можно сделать паузу в развитии сюжета и вкратце рассказать о положении дел в Европе в то время, обстановке во Франции и о характерах двух людей, чье взаимодействие в следующие восемнадцать лет имело столь далекоидущие последствия.

В 1624 году в европейской политике важнейшую роль по-прежнему играл вопрос веры. Католицизм боролся с протестантизмом, Реформация – с Контрреформацией. Хотя прошло уже больше ста лет с тех пор, как суровый Лютер в Германии обнародовал свои 95 тезисов, война конфликтующих доктрин по-прежнему не утихала. Дело осложнялось распространением в среде протестантов кальвинизма. Последователи Кальвина оказались еще более воинствующими и нетерпимыми, чем сторонники Лютера; возможно, именно поэтому кальвинизм постепенно распространялся из Женевы, изначальной своей цитадели, на весь север Европы. С другой стороны, в католичестве возникли новые монашеские ордена иезуитов и капуцинов, представители которых активно занимались миссионерской деятельностью. Политическая карта раскола резко менялась в течение XVI века, когда господствующее положение в Европе заняла воинствующая католическая испанская монархия.

В конце Средних веков испанские королевства объединились и стали представлять собой мощную завоевательную силу. Крестовый поход против завоевателей-сарацин на самом Пиренейском полуострове завершился падением Гранады в 1492 году; однако воинственный дух не остыл и лишь поколение спустя нашел выход в борьбе с ересями внутри самого христианства. Таким образом, к 1624 году границы религиозного конфликта в Европе стали довольно расплывчатыми. В Германии шла общая гражданская война. Протестанты – жители Богемии, восставшие против своего короля-католика Фердинанда II, – призвали на помощь курфюрста-кальвиниста из Рейнской области, Фридриха V Пфальцского. После поражения Фридриха Богемию безжалостно вернули в лоно католической церкви. Однако дело Фридриха продолжили голландцы-кальвинисты, боровшиеся с католической Испанией. За шестьдесят лет до того они восстали против испанского сюзеренитета и с тех пор почти непрерывно сражались с испанцами. В своих боевых действиях против голландцев Испания опиралась на католические южные провинции Нидерландов (которые сегодня называются Бельгией), а также на рейнские крепости, отвоеванные у побежденного Фридриха V. Поэтому голландцы, естественно, оказали гостеприимство бежавшему Фридриху и его семье; изгнание испанцев из владений Фридриха V отвечало и их собственным интересам. Однако это еще не все. Законного и победоносного короля Богемии, Фердинанда фон Габсбурга, избрали императором Священной Римской империи, как называлось государство – сюзерен Германии. Вдохновленный успехом в Богемии, Фердинанд решил покончить с протестантизмом в Германии и вернуть в лоно католицизма все земли, утраченные в предыдущем столетии. Следует добавить, что тестем низложенного Фридриха V был король Англии, а король Дании приходился ему дядей. Оба родственника были протестантами. Хотя они не объявляли войну императору Священной Римской империи, ожидалось, что оба они могут так поступить в любой миг.

Впрочем, религия не была единственной движущей силой этого запутанного конфликта. Вероятнее всего, религия уже не была и сильнейшим мотивом. Как бы ни кипели страсти, они были всего лишь испарениями, которые скрывали подлинные очертания европейской политики. Главный европейский раскол был связан не с религией, а с политикой. В конечном счете борьбу вели не одна церковь против другой, а одна нация против другой.

Это слово, «нация», соответствует тому, что для нас выражает знакомую идею государства; но триста лет назад национальные государства находились лишь в зачаточном состоянии. Людей, говоривших на одном языке под властью того или иного правителя, уже отличала некоторая солидарность. Умные политические руководители, например Елизавета в Англии или Генрих IV во Франции, использовали и укрепляли такую новую общность. Но в то время национальная солидарность редко была развита до такой степени, чтобы противостоять, в отсутствие умелого руководства, стремлению к раздробленности, которое вдохновлялось иными силами. До восшествия на престол Генриха IV французов разделяли не только вера и местные интересы. Они не считали зазорным призывать себе на помощь иностранцев. Так, французские католики призывали испанцев, которые сражались на их стороне, а гугеноты пользовались помощью германских княжеств. В Германии, несмотря на сентиментальные изъявления преданности германским свободам и германской идее, ничто не удерживало вместе многочисленные княжества, входившие в состав так называемой Священной Римской империи, кроме общего языка. Такая объединяющая сила была несравнима с местническими интересами отдельных групп и региональных правителей, и Германия являла собой прискорбную картину воюющих между собой эгоистических государств.

Итак, хотя термин «нация» существовал и некоторые национальные государства – Англия, Дания, Швеция, Испания – уже ощущались как нечто единое, понятие «нация» в ее современном смысле, со всеми сентиментальными и политическими подтекстами, было еще чем-то трудноосязаемым. Прочие виды изъявления преданности постоянно вступали в противоречие с новым понятием верности нации: верность званию, религии, даже рыцарским орденам. Например, представители высшей европейской знати заключали брачные союзы без оглядки на политику своих правителей. Французские герцоги женились на итальянских принцессах, германские курфюрсты брали в жены наследниц французских благородных домов, часто без одобрения соответствующих монархов. Владения некоторых аристократов находились в подчинении нескольких разных правителей. Владения герцога Лотарингского, принца Священной Римской империи, формально подчинялись императору Священной Римской империи, хотя часть приграничных земель находилась под властью короля Франции. Еще одно пограничное герцогство, Бульонское, со столицей в Седане, стратегической крепостью на французской границе, официально входило в состав Священной Римской империи, хотя герцог Бульонский владел землями, которые также находились во власти французской короны, и считался одним из высших аристократов Франции. Набожный герцог Неверский, влиятельный французский аристократ, чьим религиозным пылом воспользовались греки и албанцы, призвав его к себе на помощь против турок, происходил из итальянской семьи и был наследником итальянского Мантуанского герцогства.

Приказы, отдаваемые правителями, и полученные от них награды не были, как в наши дни, любезными признаками официальной благодарности. В то время они по-прежнему подразумевали или должны были указывать на некоторые феодальные обязательства старинных рыцарских орденов. Когда сэр Томас Арундел из Уордура, путешествуя за границей, принял от императора титул графа Священной Римской империи, королева Елизавета посадила его в Тауэр с язвительной отповедью: она не допустит, чтобы ее псы носили чужие ошейники. Ее слова – не просто типичный пример остроумия королевы; они отражают тогдашнее положение дел. Елизавета понимала потенциальную опасность того, что ее подданные принимают на себя обязательства перед иностранным правителем. Одно из самых частых затруднений, с которыми сталкивался Ришелье, было связано с тем, что многие французские аристократы часто были «псами, носившими чужие ошейники» и охотно бежали на свист других хозяев. Они вступали в сговоры с императором Священной Римской империи или испанским королем, полагая, что имеют на это полное право. Им и в голову не приходило считать подобное поведение изменой по отношению к своей стране.

Когда Ришелье пришел к власти, именно такие вельможи по-прежнему занимали большинство важных должностей во Франции. Губернаторы крупных провинций, высшие чины в армии, адмиралы французского флота – вот какие жизненно важные посты занимали люди, чьи кодекс чести и чувство долга по-прежнему принадлежали к донациональной эпохе. В первой половине XVII века французские политики славились своим вероломством, хотя, наверное, несправедливо называть «вероломством» поступки, которые скорее можно считать анахронизмом, чем государственной изменой.

Однако, несмотря на такие пережитки эпохи феодализма, общественное мнение в расцветавшем среднем классе, все больше набиравшем силу, уже далеко ушло вперед. Возникла идея о почете и благородстве служения своей родине и своей нации. Возникал патриотизм в его худшем и лучшем проявлениях. Ришелье прекрасно знал, как подхлестнуть зародившийся во Франции патриотизм, и, хотя для него это чувство больше было связано с королем, а не с нацией, он тоже разделял настроения, бытовавшие в народе.

Если понятие нации было еще несформированным в политическом смысле, над ним или наряду с ним существовал освященный временем институт большей значимости – династическая монархия. И именно благодаря модернизации этого института Ришелье суждено было придать четкие очертания французской нации. Монархия, которая существовала в Западной Европе в то время и за несколько столетий до того, означала господство одной значимой семьи в каждой стране. Там, где такая семья была сильной, а права наследования беспрепятственно переходили от предков к потомкам, национальная солидарность, как правило, формировалась без помех. Но в странах, где фактическая власть короны была ослаблена сомнительной линией наследования или недостаточно сильной династией, не способной отстоять свои права, национальное развитие шло не так гладко.

Среди правящих европейских семей в то время выделялись две: династия Габсбургов, правившая в Испании, Австрии, частях Италии и части Нидерландов, и династия Бурбонов во Франции. Подлинный политический раскол в тогдашней Европе сводится к династической распре между правящими семьями Франции и Испании.

Судя по всему, после падения Римской империи в Западной Европе возникла тенденция, в соответствии с которой одна держава всегда стремится к доминированию над остальными. В начале Средних веков такой державой была так называемая Священная Римская империя германской нации, основанная в Рейнской области и Южной Германии; ее главной противницей выступала французская монархия. После разделения империи на ряд воюющих между собой государств центр ссоры сместился и с конца XV века превратился в борьбу между правящими династиями Франции и Испании.

В эпоху Реформации династическая ссора временно отступила на второй план. Христианнейший король Франции и католический король Испании – такими были их официальные титулы – почувствовали необходимость предпринять совместные действия против ереси. Но объединенный фронт католических держав был обманчивым, и дальновидные государственные деятели никогда не забывали о старинном соперничестве, которое могло возобновиться в любой миг.

Так, например, Екатерина Медичи встала на сторону голландских мятежников, а французская монархия при Генрихе IV с блеском защищала европейские свободы от испанской агрессии. После убийства Генриха IV в 1610 году сопротивление снова сменилось осторожным умиротворением.

Такую политику трудно назвать благоразумной. Французская территория на суше со всех сторон граничила со странами, находившимися под властью Габсбургов. Король Испании, который правил также Неаполитанским королевством, герцогством Миланским и бельгийскими провинциями, был главой мощной и сплоченной династии правителей. Его дядя (который одновременно приходился ему кузеном) был тем самым королем Фердинандом Богемским, эрцгерцогом Штирийским и императором Священной Римской империи, чья религиозная политика вызвала мятеж в Богемии и способствовала продолжению войны в Германии. Кузены испанского короля правили в Тироле и Тоскане; правитель Савойи был женат на его тетке. Генуя считалась второстепенным государством, с ней почти не считались.

Главные политические стремления правителей-Габсбургов отличались редким единством. Королевство Испания последние шестьдесят лет было занято борьбой за возвращение мятежных северных провинций Нидерландов. Власть над этими провинциями, которые за последнее столетие объединились в независимое протестантское государство под руководством принца Оранского, Вильгельма Молчаливого, была очень важна для благополучия испанской короны. Они служили важным источником доходов; кроме того, они владели проливами, важным средством сдерживания растущей морской державы – Англии. Военные действия против голландцев велись с территории верных Испании южных провинций Нидерландов; войска, необходимые для таких действий, по большей части набирались в управляемых испанцами провинциях Северной Италии; их переправляли в Нидерланды через альпийские перевалы и по Рейну. Верховным главнокомандующим был полководец из генуэзского рода Спинола. Линия коммуникации, шедшая с севера Италии по долине Вальтеллина, через Альпы и по Рейну в Нидерланды, считалась настоящим хребтом Австро-Испанской империи. Благодаря тому, что Германией, и особенно провинциями Рейнской области, управлял император Фердинанд, король Испании увидел возможность нанести поражение голландцам.

Растущее давление на голландцев угрожало и французам. Имея на востоке сильную империю Габсбургов, а на юге – мощную Габсбургскую Испанию, Франция понимала, что ей грозит окружение. Такие грозные соседи рано или поздно захотят вмешаться в дела самой Франции, что не может закончиться до тех пор, пока они полностью не поглотят династию Бурбонов, а вместе с ней – и Французское королевство.

Таким было положение дел, когда к власти пришел Ришелье. Предыдущие семь лет он с растущей тревогой следил за развитием ситуации. По его мнению, спасти Францию могло лишь одно – полная смена политики. Европейское равновесие необходимо восстановить и снова склонить в пользу Франции, подчинив разрозненных побежденных противников Испании.

Но способна ли Франция восстановить положение? Это казалось маловероятным. С географической точки зрения границы страны были уязвимыми. Дело усугубляли длинная береговая линия и отсутствие военно-морского флота, способного ее защищать. И с политической точки зрения положение страны было плачевным. Из-за независимости высшей знати королю было трудно, почти невозможно проводить любую политику, которую не одобряли аристократы. По Нантскому эдикту гугенотское меньшинство получило контроль над несколькими важными крепостями; гугеноты имели право не только исповедовать свою веру, но и учреждать собственные суды, изгонять католиков из своих городов и, более того, организовываться в качестве небольшого автономного «государства в государстве». Более того, возглавлявший гугенотов герцог Анри де Роган был одним из высших аристократов Франции. Он сочетал в себе два опаснейших качества: был еретиком-кальвинистом и, в силу происхождения, уступал по знатности лишь Бурбонам. Таким образом, существовала опасность того, что «гугенотский анклав» могут втянуть в мятеж аристократов, или, наоборот, высшая аристократия может соединиться с кем-то из них, если гугеноты решат поднять восстание. Сближение интересов гугенотов с интересами высшей аристократии было опасной особенностью гражданских войн предыдущего века.

Королевская власть на территории всей страны была довольно шаткой. Во Франции, как и в большинстве стран Западной Европы, после разрушения феодальной структуры общества король все больше и больше оказывался мишенью для нападок и требований со стороны растущего среднего класса: мелкопоместного дворянства, городских купцов или представителей свободных профессий, занимающих административные должности. В конце Средних веков короли пытались с помощью союза с этими новыми классами укрепить свою власть против высшей знати. Их дружбу покупали с помощью передачи небольшой власти или местных привилегий, помогая выходцам из средних классов повышать свой престиж. Впоследствии они начинали внезапно нападать на монархию. Во Франции ситуация оказалась вдвойне серьезной из-за того, что прежние разногласия с высшей аристократией так и не разрешились. Таким образом, наряду с первой группой, сохранявшей свою активность, возникла вторая группа враждебных сил.

Как в Англии, где палата общин все более бесцеремонно критиковала королевскую власть, так и во Франции шесть региональных ассамблей, или парламентов, во главе с парламентом Парижа, также все более бесцеремонно критиковали короля. Французские парламенты несколькими чертами отличались от английского парламента. Они не были выборными, они были региональными, а не общенациональными, и они не имели контроля над налогообложением. В них входили опытные, известные юристы, их задачей было регистрировать и вводить в действие законы, предложенные королем и Королевским советом, а затем следить за их соблюдением. По сути, они являлись апелляционным судом с особыми законодательными функциями. Их критика, поправки и даже отклонения королевских указов стали заметнее с конца XVI века, и в задачу правительства входило принимать эти нападки по мере возможности благосклонно. Королю нужно было привлечь на свою сторону «дворянство мантии», то есть местных юристов и чиновников, из которых набирали парламенты, ибо от них зависело поддержание в провинциях престижа даже такой непрочной королевской власти, какой она была в то время.

Находясь под угрозой со стороны высшей знати и постоянно вынужденная умиротворять придирчивых чиновников, французская монархия, кроме того, не обладала сколько-нибудь прочной финансовой поддержкой. Ее доходы обеспечивались главным образом двумя крупными налогами, taille, или подоходным налогом, и gabelle, налогом на соль. Но налоги можно было сдавать в аренду, и те, кто ими управляли – откупщики, – широко ими пользовались. Более того, откупщики облагали налогами своих друзей или тех, кто давал им взятки, по более низким ставкам, поэтому богатые платили меньше, а бедные – больше того, чем им полагалось. Когда средства в конце концов доходили до казны, они в очередной раз разворовывались. Не было никакой организации, не было эффективной системы расчетов. Люин, Силлери, Лавьёвиль – все они запускали руки в государственную казну. Тем временем король находился глубоко в долгах, и все гобелены в Лувре были в лохмотьях.

Однако у медали имелась и другая сторона. Враждебность знати к буржуазии и буржуазии к знати делала маловероятным создание объединенной оппозиции к королю. Генеральные штаты, выборное собрание королевства, которое должно было голосовать за исключительные ассигнования, возможно, и было настроено критично, но три сословия (аристократия, духовенство, мелкопоместное дворянство) с не меньшей силой конфликтовали друг с другом. В 1615 году имели место громкие разногласия между знатью и мелкопоместным дворянством после того, как один аристократ дерзко убил на дуэли мелкого дворянина, а представители третьего сословия решительно приговорили виновного аристократа к смерти. Первое сословие высокомерно сочло такой поступок нарушением привилегий.

Таким образом, в то время человеку проницательному нетрудно было разделять критиков французской монархии и властвовать над ними, а человеку сильному – воспользоваться недостатками тогдашней административной и финансовой системы, чтобы возглавить и изменить ее. Нечто подобное происходило при сильном и популярном Генрихе IV. Но за четырнадцать лет, прошедших после его гибели, многие его завоевания оказались утраченными. Все приходилось начинать сначала.

Таким образом, когда Ришелье стал правой рукой Людовика XIII, перед ним стояла двойная задача. Он должен был бросить вызов власти Испании и создать во Франции условия, необходимые для того, чтобы такой вызов был действенным. Столь трудная задача способна была устрашить даже самых дальновидных государственных деятелей. Ришелье не испугался. Он понимал, что обладает нужными способностями, и боялся лишь одного: что ему может не хватить физической выносливости. Однако для того, чтобы добиться успеха, мало было огромных способностей и физической выносливости. Требовалось сознательное сотрудничество со стороны короля; без короля Ришелье ничего бы не добился.

Иногда Людовика XIII изображают беспомощной, загипнотизированной марионеткой, управляемой его всесильным первым министром. Сдержанность короля, его слабое здоровье и многочисленные странности давали некоторую почву для распространения подобных небылиц. И все же они не имеют ничего общего с действительностью. Болезненный, но обладавший сильной волей и богатой фантазией, Людовик не поддавался дурному влиянию. Его отец не сомневался в действенности розог; мать давала ему пощечины, когда выходила из себя, но чаще полагалась на эмоциональный шантаж (он оставался ее сильнейшим политическим оружием в течение многих лет). Подрастая в бурной атмосфере королевской детской, где законных и незаконных отпрысков короля держали вместе, Людовик вырос крайне неуравновешенным. Он взошел на престол в девятилетием возрасте. Тогда начались дополнительные осложнения. Теоретически он занимал самое возвышенное положение, а на деле оставался нелюбимой и непривлекательной игрушкой в руках матери и предметом насмешек ее фаворитов. Несчастный ребенок вырос презираемым невротиком. Даже глубокая религиозность не помогала сдерживать его вспышки ярости и приступы мелочной жестокости. Так, он обожал погони и часто до смерти загонял лошадей. По его комнатам в Лувре летали птички, он приручал их и кормил из рук, а потом выпускал на них сокола и наблюдал, как бедные жертвы мечутся среди зеркал и люстр.

Он стал бы любящим, если бы ему позволяли проявлять любовь и преданность; он был умен, однако ему не хватало сил, чтобы выразить свой ум. В силу полученного воспитания он преисполнялся злорадной одержимости против тех, кто, как он считал, обижали или унижали его. Подозрительный даже по отношению к самым преданным друзьям, гордый, скрытный, довольно злопамятный и обычно грубый, он мечтал о простой человеческой привязанности, которую, в силу своего темперамента, не был способен возбудить. Его брак в конце концов оказался неудачным. Возможно, его утешила бы простая и спокойная женщина; любящая жена сумела бы высвободить его подавленную нежность. Анна Австрийская была красива, своевольна и требовательна. Ее откровенная соблазнительность бросала слишком большой вызов ее нервному, незрелому молодому мужу. Очаровательная супруга, которой он пренебрегал, вызывала у него замешательство. Единственная ее беременность окончилась выкидышем после шумных игр с фрейлинами. Людовик разогнал фрейлин, но королева долго оставалась бездетной.

И все же, наряду с многочисленными недостатками, Людовик обладал тремя выдающимися достоинствами. Он был очень храбр; ему хватило проницательности для того, чтобы признать в Ришелье выдающийся ум и оказать ему искреннюю поддержку; кроме того, он сознавал свой долг монарха, что позволяло ему во времена кризиса возвышаться над собой, забывая как о личных обидах, так и о недолжных привязанностях.

Подобными добродетелями нельзя пренебрегать. Король Англии Яков I был гораздо более способным человеком, чем Людовик XIII, но Яков не мог бы ради блага королевства пожертвовать фаворитом, как Людовик пожертвовал своим фаворитом маркизом Сен-Маром. Король Англии Карл I был равен Людовику по уму и превосходил его во всем остальном, однако он не давал хода способным министрам, потому что, в отличие от Людовика, он терпеть не мог, когда кто-то хоть в чем-то его превосходил. Ни указанные короли, ни другие европейские правители того времени не подчинились бы так охотно отеческим советам и мягким выговорам, каким Ришелье, в одном обширном и ценном меморандуме за другим, осыпал короля Франции в его молодые годы. Самоуничижение Людовика XIII следует считать не последней из причин, внесших свой вклад в укрепление Французского государства, так как достижения кардинала стали возможными лишь с согласия короля. Можно усмотреть определенную возвышенную благодарность в одной фразе «Политического завещания» Ришелье: «Способность позволить своим министрам служить ему – не самое малое достоинство великого короля». Более того, можно усмотреть признаки подлинной привязанности в примечаниях, которые король иногда оставлял на письмах кардинала. Например, Людовик не единожды выражал облегчение и радость, узнав, что его первый министр пребывает в добром здравии, а один раз он даже завершил послание милой подписью: «Louis de tres bon coeur» («Людовик, от всего сердца»).

Людовик уже достаточно хорошо знал характер Ришелье и не питал иллюзий, когда привел его к власти. Кардинал не терпел соперничества в Королевском совете. Большие способности сочетались у него с прекрасным осознанием собственных талантов. Он понимал, что ему нет равных в скорости мысли, в точности памяти, в верности суждений… Возможно, ему не было равных во всей тогдашней Европе. Его депеши, яркие и замысловатые, как разноцветная мозаика, его точные и выверенные распоряжения послам и его внушительные послания королю свидетельствуют о внимании к мелочам и потрясающем по широте и подробности осмыслении политической ситуации. Более того, поражают подобная политическая проницательность, рост общего широкого кругозора и знание многих предметов, находящихся за пределами политики. Ничто, считал Ришелье, не делает политика глупее, чем однобокая преданность одной лишь политике.

До 1624 года карьера Ришелье была карьерой честолюбца; он стремился к власти с жадностью, которая могла удовлетвориться лишь самым высшим постом в государстве. По его мнению, такая власть требовалась ему только ради блага Франции или, как он выражался, «ради славы Бога и чести Франции». Следующие восемнадцать лет показали, что его вера в себя была вполне обоснованной. Ришелье можно назвать трудным врагом и взыскательным другом, часто неразборчивым в средствах и безжалостным к любому, кто, вольно или невольно, пересекал дорогу, которую он начертил для Франции. Его окружала роскошь; по мере накопления званий и должностей он стал обладателем безграничного богатства. Однако даже такую роскошь он считал всего лишь необходимым фоном для своего положения первого министра Франции. Он не опускался до коррупции и до своего последнего дня не жалел на службе королю ни физических, ни умственных усилий. Он всегда оставался тем, кем хотел быть: не богатым и влиятельным человеком, а слугой государства или, повторяя слова лозунга над его колыбелью, «Арманом за короля».