12 мая 1641 года на Тауэр-Хилл казнили Томаса Уэнтуорта, графа Страффорда. Хотя он вдохновил Маколея на одно из самых ужасных обвинительных заключений и послужил героем пьесы Браунинга, он не принадлежит к числу самых известных английских государственных деятелей. В исторической традиции вигов принято считать его злым гением Карла I, горделивым, бесстрашным, безнравственным человеком, который представлял силу и мозг единоличного правления короля. Было время, когда даже серьезные авторы безусловно верили всем личным и публичным скандалам, связанным с его именем. Верили, что он безжалостно дурно обращался со своими противниками, присваивал общественные деньги и соблазнил жену одного из своих коллег. Недавние исследования опровергают самые вопиющие измышления, и перемена политического климата, вызвавшая переоценку политики Карла I Стюарта, привела к запоздалому признанию его заслуг. Сейчас никто не спорит с тем, что Страффорд был исключительно одаренным администратором и государственным деятелем, отличавшимся высокой честностью помыслов.

Богатый йоркширский сквайр, впервые он привлек к себе внимание, отказавшись платить принудительный заем, наложенный королем в 1626 году. В 1628 году он возглавил палату общин во время сессии, которая сформулировала «Петицию о праве». Однако на том этапе его карьера ушла резко прочь от парламентской партии; он примкнул к королю, стал лордом-президентом Совета Севера и получил место в Тайном совете. На обеих своих должностях он сразу же показал себя решительным реформатором, принимал близко к сердцу благосостояние обычных людей и отличился разумным упорядочиванием общественных дел. С 1633 по 1639 год он был лордом-наместником Ирландии, где проводил строгую, но благожелательную политику, управляя покорным парламентом, сдерживая ненасытных англо-ирландских аристократов и введя некоторые любопытные общественные и экономические законы. Отозванный в Англию в 1639 году, когда правительство короля находилось на грани краха, он не сумел справиться с безнадежной задачей и предотвратить катастрофу. Мятежные шотландцы разбили армию короля, и королю пришлось вернуть парламент – у него не оставалось другого выхода.

Палата общин так и не простила Страффорда за то, что в 1628 году он переметнулся на другую сторону; его считали главным предателем. Он же намеренно воспользовался тем, что единоличное правление короля окончилось крахом. Он принес себя в жертву враждебной палате общин в надежде отвратить всеобщую ненависть от короля и обратить ее на себя. Возможно, тогда ему отказало политическое чутье. И все же ни разу за всю жизнь отдельный человек не выглядит благороднее, чем в последней попытке спасти своего повелителя. Его письмо королю, в котором он просит умиротворить палату общин и одобрить билль о его казни, является одновременно и одним из самых необычных, и одним из самых трогательных документов, написанных на английском языке. «Сказать, что во мне нет противоречий, – писал Страффорд, – значит представить меня меньшим человеком, чем… делают меня мои слабости. Конечно, мысль о моей кончине не внушает радости. Дабы успокоить совесть вашего величества, покорнейше прошу ваше величество… одобрить билль и убрать с пути не скажу проклятое, но несчастное существо. После того между вами и вашими подданными установится священный Божий договор». Благодаря одному лишь этому письму Страффорда можно считать героем.

Но довольно о Страффорде как о человеке. Его падение означало не просто осуждение отдельного человека. Его судьба заслуживает памяти даже не благодаря его достоинствам, а благодаря его громкому делу. Его падение, а вместе с ним и конец единоличного правления короля Карла, знаменуют собой неудачу политического эксперимента и поражение принципа. Хотя сейчас уже не считают личное правление короля Карла безусловной тиранией и хотя беспристрастные ученые признают, что во многом оно было полезнее для обычных людей, чем стало впоследствии парламентское правление для многих поколений, тем не менее то был фальстарт, преждевременно начатое движение по опасному политическому пути. Следовательно, осуждать короля и Страффорда в конечном счете нужно за теорию, а не за их действия. Один из парадоксов истории заключается в том, что люди справедливые иногда отстаивают несправедливое дело, а люди своекорыстные иногда, сбившись с толку, следуют верным и благородным курсом.

Описывая падение Страффорда, архиепископ Лод попытался объяснить причины его личными особенностями. «Он служил, – писал Лод, – мягкому и милосердному принцу, который не знал, как быть или стать великим». Лод ошибался; виноват был не сам Карл как человек, но его представления о королевской власти, а также слишком практичный вклад Страффорда в эти представления. Административный талант Страффорда способствовал его гибели, ибо, подобно многим хорошим администраторам, он слишком верил во власть. Во имя эффективности можно и даже нужно пожертвовать многим, но иногда жертва оказывается слишком велика. Вот первый принцип демократии. Чтобы избавиться от нерасторопности и дурного управления, Страффорд готов был поставить власть государства выше любой критики. В деле о «корабельных деньгах» он сердито называл Джона Хэмпдена одним из тех, чей характер «всегда ведет их к противодействию всему, что приказывает им власть». Учитывая обстановку, ему можно посочувствовать. В то время, когда моря кишели пиратами, а флот пребывал в упадке, отказ Хэмпдена вносить свою долю в налог выглядел, по меньшей мере, неуместно. Но теоретически Страффорд был не прав: каковы бы ни были обстоятельства, Хэмпден имел право на свое мнение, и следовало созвать парламент. Стоит однажды отказать гражданам в праве на критику, и оскорбления власти, скорее всего, останутся безнаказанными.

Неужели Страффорд не видел собственной слабости? Так сказать нельзя, ведь он, подобно другим авторитарным деятелям, стремился окружать свои мнения ореолом загадочности – верный признак того, что он понимал необходимость в более глубоком самооправдании, чем можно найти в повседневной политической рутине. Выступая в Йорке после вступления в должность лорда-президента Королевского совета, Страффорд так подытожил свою теорию государства: «Ради совместного общего процветания правителя и подданных… клянусь в течение всего срока моего пребывания в должности не жалеть забот и усилий… Власть короля – краеугольный камень, который определяет порядок и управление, который содержит все части в должном отношении к целому… Кем бы ни был тот, кто ставит под сомнение права короля и народа, никогда не сможет снова объединить их и вернуть закон и порядок, какие существовали до него».

Сочетание должностного рвения и обожествления государства стало роковым. Понимал ли Страффорд, к каким крайностям это может привести? Едва ли, ведь всю свою жизнь он был слишком занят, чтобы посвящать время отвлеченным размышлениям. Он умер, убежденный, что власть короля и его правительство уцелеют или падут благодаря своим практическим результатам. Ему, искреннему, смелому и способному человеку, не хватило проницательности, чтобы понять, что государство, как человеческую душу, невозможно спасти только трудами.

1941