К маскараду, который завершал рождественские праздники сезона 1639/40 года, для короля Карла I сшили синий костюм, расшитый серебряной нитью. Иниго Джонс, выступавший, помимо прочего, художником-декоратором для всех балов-маскарадов, в очередной раз оживил моду своей юности: обтягивающие дублеты и короткие бриджи. Пышные рукава напоминали гигантские перевернутые колокольчики. Дублет, подогнанный по худощавой фигуре короля, был так плотно расшит серебряными завитушками и букетиками, что синего фона почти не было видно. На синих бриджах имелись прорези с серебряной подкладкой. Длинные белые шелковые чулки плотно обхватывали небольшие, но хорошо вылепленные ноги короля. Его танцевальные туфли почти скрывались под огромными серебряными пряжками в виде роз. Лицо обрамлял пышный гофрированный воротник из тонкого муслина; тщательно завитые седеющие волосы покрывала треугольная шляпа из серебристой ткани, украшенная поверху двумя рядами подобранных по цвету и размеру страусовых перьев.

Король Карл созрел для маскарада. Он разменял пятый десяток, и, если не считать главного оружейника лорда Ньюпорта, в том году он был старейшим участником праздников. Хотя сам король репетировал свою роль с октября со свойственным ему прилежанием, высшие сановники были слишком заняты государственными делами, и у них не оставалось свободного времени. Если не считать восьмерых лордов, которые составляли свиту Карла, в основном участников маскарада отбирали из пажей и музыкантов – уайтхолльской «мелкой сошки».

Роль короля соответствовала его возрасту и достоинству. Ему надлежало появиться на почетном троне, поднятом высоко над сценой, а затем стать партнером королевы в торжественном танце. Иниго Джонс должен был проследить, чтобы не случилось никаких неловких происшествий. «Королевское сиденье закрепляется прочным деревянным брусом», – написал он на эскизе с изображением механической декорации.

Положение короля на английском троне в январе 1640 года было менее прочным, чем на закрепленном деревянным брусом троне, созданном для него Иниго Джонсом. Атмосфера веселья, которая обычно окружала рождественские праздники при дворе, как-то не ощущалась. Хотя и король, и королева на первый взгляд так же энергично готовились к маскараду, как всегда, в их веселости угадывалась наигранность. Уэнтворта, «министра с железной хваткой», недавно отозвали из Ирландии и сделали графом Страффордом; он часто получал аудиенции у короля. Страффорд не участвовал в маскараде. И его мрачное лицо, и наводнившие дворец офицеры в кожаных дублетах нарушали свойственное праздникам жизнерадостное настроение.

Либретто для маскарада (или маски) написал Уильям Давенант, музыку сочинил француз Луи Ришар, главный преподаватель музыки при дворе королевы. Многие, в том числе сам Иниго Джонс, считали, что слова и музыка вторичны по отношению к искусным декорациям и сложным сценическим механизмам. И все же у представления должны были быть какой-то сюжет и тема. Итак, Карл олицетворял некоего Филогена, благожелательного правителя, который любит свой народ и осыпает его благами (благодарный народ изображал хор). Король репетировал свою роль в перерывах между изнурительными заседаниями Королевского совета. Там решено было отправить армию из 30 тысяч пехотинцев и 3 тысяч кавалеристов, чтобы призвать к порядку его мятежных подданных.

Беспорядки начались годом ранее в Шотландии, но, по всем признакам, грозили распространиться и на юг. Летом предыдущего года, столкнувшись с превосходящими силами мятежных шотландцев в Бервике, король вынужден был пойти на временные уступки мятежникам и отступил, не нанеся удара. Бервик стал суровым предостережением о грядущих трудностях. Английская армия, собранная Карлом с большим трудом, оказалась малочисленной и недисциплинированной. Рекрутов набирали, по выражению записных остряков, «где попало», так как никто не шел служить добровольно. Во всех английских графствах все громче выступали против церковной политики короля, против епископального управления церковью и папизма. По пути на север лорд Сэй и лорд Брук отказались принимать особую присягу на верность, предложенную королем для всех своих последователей. В тексте присяги были слова «постоянно и бодро служить до последних жизненных испытаний и помогать ему против любых мятежников». Королю пришлось приказать поместить их под арест; разумеется, всего на несколько дней, но происшествие было неприятным и озадачивающим. Когда лорда Сэя освободили, он поехал домой и собрал собственное войско, объявив, что они пойдут воевать исключительно как спутники короля.

Однако король со странным упорством предпочитал не замечать недовольства своих подданных. Видимо, он считал проявления недовольства поверхностными и преходящими. Не может быть, чтобы ему, королю Карлу, доброму и справедливому, который соотносил каждый свой поступок с Богом и своей совестью, откровенно противостояли просто потому, что он стремился во всех своих владениях установить прекрасное единство веры!

После того как король пошел на временные уступки мятежным шотландцам в Бервике, согласившись на какой-то срок приостановить религиозные реформы в их стране, он получил возможность как следует разглядеть армию, которая ему противостояла. Солдаты с невинным воодушевлением подбрасывали вверх синие кепи и кричали: «Боже, храни короля Карла и долой епископов!» Карл остался недоволен: он хотел, чтобы шотландцы пока уважали назначенных им епископов. Он холодно отнесся к шотландским лордам, которые ему прислуживали. Когда они подходили, чтобы поцеловать ему руку, он убирал ее, а перед тем, как сесть, лишь слегка приподнял шляпу в общем приветствии. Его озадаченный взгляд скользил по их лицам. Он словно искал личные причины для их публичного противостояния. По полученным им сведениям, набралось лишь пять или шесть из них, кому он, по своему собственному выражению, «не оказал любезности». По мнению короля, прошлые милости должны были обеспечить нынешнюю лояльность; он не мог придумать никаких мотивов для мятежа, кроме личных. Он никак не мог понять, что мятежники способны искренне, по причинам веры или патриотизма, возражать против литургии, которую он специально сочинил для Шотландии.

Покинув Бервик после умиротворения, Карл усвоил урок, но на свой лад. В будущем, объявил он, «я не стану командовать нигде, кроме тех мест, где, как я уверен, мне будут повиноваться». Он решил стать терпеливым и коварным; противников можно удалить, подкупить, убедить. Он возродит былую враждебность между англичанами и шотландцами, он соберет большую армию. Он добьется повиновения! Он сделает все, лишь бы не отказываться от политики, которая, по его мнению, угодна Богу.

Чем южнее он продвигался, тем теплее оказывался прием его английских подданных. Жители южных графств вздохнули с облегчением, поняв, что войны не будет, и теплый прием пролил обманчивый бальзам на раненую душу короля.

Кембриджский поэт Каули говорил королю то, что он хотел слышать. Он сам решил умиротворить мятежников в Бервике. Его не победили; он, милосердный король, решил не сражаться.

Вот какую тему подхватили и развили в маскараде, ради которого вечером во вторник, 21 января 1640 года, в здании за Банкетным домом Уайтхолла собрался весь двор с многочисленными послами и важными гостями. По такому случаю пришлось оставить государственные заботы, как и унылую январскую погоду, за пределами дорогой иллюзии, которую собирались представить на сцене «Танцевального амбара королевы». Такое имя дали новому зданию грубые пуритане, хотя лучше было бы назвать его «Танцевальным амбаром короля», потому что замысел принадлежал ему. Когда-то маскарады устраивали в самом Банкетном доме, но позже потолок украсили картины Рубенса, и король боялся, что свечи и факелы повредят краски. Он приказал соорудить временное деревянное здание рядом, и его построили по проекту Иниго Джонса. В арке просцениума устроили сцену 52 футов высотой и 42 футов шириной. Сцена была приподнята над полом на высоте от 7 до 10 футов; под ней помещалась объемная сценическая механика.

Сиденья и ложи в зале делались с таким расчетом, чтобы зрители рассаживались согласно своему положению. В тот вечер центральные места занимали королевские дети и их бабушка. Дети, из которых старшему не было и десяти лет, являли собой красивую, оживленную группу; все они внешне пошли в мать – крупные черты лица, яркий румянец, бросавшаяся в глаза жизненная сила. Ими командовала бабушка со стороны матери, Мария Медичи, единственная взрослая представительница королевской семьи после того, как король и королева скрылись в своих гардеробных. Она была внушительной женщиной под 70 лет, и ее обрюзгшее лицо указывало скорее на характер, чем на ум.

Поссорившись в последний раз со своим сыном, королем Франции, она нехотя воспользовалась гостеприимством дочери, королевы Англии. Английское общественное мнение было шокировано; присутствие экстравагантной итальянской гостьи с большой свитой, состоявшей из священников и слуг, производило неблагоприятное впечатление. Некстати оказалось и ее желание поселиться в Сент-Джеймсском дворце, который выделил ей зять; англичане лишний раз вспомнили об иностранных и католических симпатиях королевы.

Представление во многом было рассчитано на королеву-мать и королевских детей. Из уважения к тому, что Мария Медичи не знала английского языка, говорили на сцене мало, и обычные комические интерлюдии заменили шуточными танцами. К восторгу детей, участники маскарада часто меняли костюмы, а все сцены были короткими.

Пока механики налаживали сложные механизмы, зрителям нашлось чем себя развлечь: они расшифровывали значение аллегорических фигур и символов, нарисованных на карнизе, в арке просцениума и на занавесе, который закрывал сцену. В центре занавеса поместили название представления на латыни: «Salmacida Spolia». Те, кто помнил древнюю историю, объясняли остальным, что некие дикие племена были подчинены греками Галикарнаса не силой оружия, но благодаря посещению источника Салмакис, в котором они узрели превосходящую греческую цивилизацию и научились ценить ее. Очевидно, создатели представления надеялись, что мятежные шотландцы тоже оценят превосходящие качества епископального правительства. С одной стороны сцены стояли, держась за руки, две женские фигуры, олицетворявшие Разум и Жажду знаний. Напротив них «серьезный старик, олицетворявший Королевский совет» составлял компанию вооруженной женщине, которая символизировала Решимость. В глубокой нише посреди сцены соперничали друг с другом фигуры женщин и детей с символическими атрибутами. Там можно было видеть Славу и Безопасность, Богатства, Пренебрежение к ранам, Торговлю, Удачу, «Любовь к стране, держащую кузнечика», Процветание и Невинность.

Вскоре взволнованный шепот предварил поднятие занавеса. Вееры из подобранных в тон и завитых страусовых перьев перестали качаться и тихо лежали на коленях, обтянутых бархатом; белые руки упали неподвижно; все лица повернулись в одну сторону. Занавес, закрепленный на роликах, с огромной скоростью взлетел вверх.

На сцене, напоминавшей пещеру, зрителям предстали мрак и буря. Под порывами ветра гнулись деревья со сломанными ветвями. Вдали сердитые волны с грохотом разбивались о скалу, и под небом, испещренным молниями, подпрыгивал корабль, захваченный штормом. Впечатления усиливались благодаря тому, что за сценой грохотали металлические листы. Посреди сцены стоял огромный круглый предмет, похожий на большой глобус.

Зрители невольно ахнули, когда, после особенно сильного раската грома, глобус раскололся пополам, и оттуда вышла страшная Ярость с факелом в руке, «глядевшая искоса завистливым взглядом». Грубым мужским голосом, который не сочетался с женским костюмом, создание заговорило:

В рифмованных куплетах чудовище объявило о своем намерении нарушить мир в Англии. Для тех, кто еще сомневался в ее намерениях, к Ярости присоединились еще три фигуры, которые иллюстрировали ее угрозы зловещим танцем.

То был своего рода пролог. За ним последовало первое переодевание. По скрытым желобкам отъехали боковые кулисы, открыв за собою еще один ряд кулис. Темные тучи, которые свисали сверху сцены, с треском разошлись, и начали появляться другие, другого оттенка. Штормовое море сзади сцены разделилось посередине и разъехалось в стороны, открыв еще одну декорацию. Поскольку занавес не опускали, постановщики представлений давно спорили о том, как лучше отвлечь внимание зрителей во время таких операций. Итальянский режиссер – а итальянцы считались признанными мастерами маскарадов – посоветовал рассадить в зрительном зале «подсадных», чтобы те в нужный момент инициировали беспорядки, например, стучали деревяшками, создавая впечатление, будто ярус галереи вот-вот обрушится, или кричали: «Пожар! Убийство! На помощь!» Подобные трюки наверняка отвлекали внимание зрителей от сцены. Но «подсадные» часто слишком добросовестно исполняли свои роли; начиналась паника, и зрители быстро покидали театр, боясь за свою безопасность. Иниго Джонс предпочел собственное изобретение – вращающийся венок, состоявший из трех концентрических кругов свечей. Их пламя отражалось рефлекторами; приведенные в движение, когда нужно было менять декорации, световые фокусы радовали и отвлекали зрителей, и они ни на что больше не смотрели.

Впрочем, на маскараде 1640 года нет признаков применения этого изобретения или какого-либо другого, несмотря на многочисленные сохранившиеся эскизы. Судя по всему, декорации на передовом с точки зрения механики представлении меняли с такой скоростью, что операцию не нужно было скрывать. Декорации «уезжали» в кулисы, или вверх и вниз. За многочисленными полотняными облаками, подвешенными к потолочным балкам и опускавшимися и поднимавшимися на любую высоту, нетрудно было произвести всевозможные изменения в декорациях и реквизите. Облака были чудесными; их тщательно выписали и разрисовали рисунками на любовные или лирические сюжеты. Эскизы сохранились в бумагах Джонса. Большие и маленькие, круглые и продолговатые кучевые облака были старательно скопированы с натуры и верно служили искусству.

Штормовое море и низкое небо сменились пейзажем ласкового лета. По нарисованному небу на облачке перемещался нарисованный Зефир, выдувавший цветочный ветерок. Под ним раскинулась желтая нива, обрамленная невероятно изогнутыми вязами, которые оплетали виноградные лозы.

Одновременно сильные руки рабочих сцены поворачивали лебедку, которая управляла серебряной колесницей. Та медленно спускалась с облаков. В колеснице неустойчиво сидела пара – женщина в синем платье с узором в виде камышей и молодой человек «в красновато-розовом наряде, сплошь расшитом цветами». Еще находясь в воздухе, пара разразилась дуэтом. Дама, олицетворявшая Согласие, выражала свое нежелание оставаться среди неблагодарного народа Великобритании. Ее спутник, Добрый Гений Великобритании, возражал ей. Возможно, говорил он, народ и неблагодарный, но у него есть король, кому она, несомненно, с радостью будет служить:

Правда, продолжала пара, народ угрюм, неблагодарен и не ценит доброжелательного отношения своего монарха; но, дабы вознаградить такого доброго короля, Согласие даст его народу еще одну попытку. Окончив сладкозвучную лекцию о политике, обитатели колесницы опустились на сцену, покинули свое неустойчивое обиталище и разошлись в разные стороны, чтобы посмотреть, не смягчат ли их убеждения сердца неблагодарных подданных Филогена.

Самые искушенные читатели подумают, что их старания должны были занимать много времени. Однако Давенант, сочиняя либретто, наверняка учел поправку на время: после ухода Согласия и Доброго Гения перед публикой предстали антимаски – отрицательные или гротескные персонажи. Они исполнили двадцать комических танцев. В основном антимаски набирались из младших придворных, пажей и молодых джентльменов, которым только предстояло нажить состояние. Они воспользовались возможностью продемонстрировать свои сценические таланты перед великими мира сего. От их получасового шаловливого представления ничего не сохранилось, кроме кратких указаний Давенанта к каждому номеру и нескольких небольших эскизов-шаржей работы Иниго Джонса. В основном сценки были забавными, а шутки – злободневными: в них фигурировали врачи и рецепты, розенкрейцеры и уличные задиры, завистливые голландцы и ревнивые любовники. Время от времени зрителям, чтобы понять, что показывали на сцене, приходилось подключать фантазию: «Четыре шаржа или проказы в самых причудливых образах»; или пастух, исполняющий пастораль соло; или чистый фарс, «няня и трое детей в длинных пальтишках, с сосками, в капюшонах и слюнявчиках». Затем исполнили танец, поставленный специально для карлика королевы, Джеффри Хадсона: «Три швейцарца. Один маленький швейцарец подшучивает над остальными, пока те спят». Молодой Джеффри Хадсон ростом в три фута прятал под мышиными волосами острый ум, а в его груди таилось отважное сердце. Судя по портретам, в маленькой фигуре заключена большая личность. Годом или двумя позже он станет капитаном кавалерии и его посвятят в рыцари – вполне заслуженно, за храбрость на поле боя.

Когда его привели к королю, у Карла уже имелись две занятные диковины – великан-носильщик и «старый Парр», английский Мафусаил, которому, по слухам, было 150 лет; его привез ко двору граф Арундел. «Вы живете гораздо дольше, чем другие люди, – сказал король, когда ему представили почтенного отца семейства. – Что самое замечательное вы совершили?» Неотесанный старик ответил так, что ответ еще долго считался его лучшей шуткой: «Ваше величество, когда мне было больше ста лет, меня оштрафовали за рождение незаконного ребенка». Карлу такая вольность не понравилась; и все же, хотя он и не одобрял нравственные принципы «старого Парра», он уважал его возраст и обычно хвастал, что в его владениях живут самый высокий, самый маленький и самый старый человек на свете.

Жизненных сил «старого Парра» не хватило на бурную придворную жизнь; и он, и великан-носильщик давно умерли, и Джеффри Хадсон, скачущий по сцене между распростертыми телами своих товарищей-танцоров, остался единственным выжившим из поразительного трио.

Интерлюдии заняли довольно много времени. Согласие и Добрый Гений Великобритании успели собрать в кулисах полный хор «лучших людей» Англии. Последний балетный номер представлял веселые забавы испанского учителя верховой езды и его учеников. Затем кулисы снова загрохотали по желобкам. На небе опускались и поднимались облака; поля на заднем плане сменились горным пейзажем, посреди которого, на плоской вершине высокой скалы, тучи нависли особенно низко. Пока меняли декорации, хор вышел на сцену и, глядя в самый центр зала, исполнил комплимент королеве-матери – глупой, толстой, нелюбимой вдове Генриха Наваррского. «Краса его на подвиг вдохновляла, – бесстыдно пели хористы. – Страна же хорошела, процветала».

И вот наконец настал великий миг. Хор лучших людей вежливо расступился, чтобы не загораживать зрелище. Низкие облака над скалой поднялись, уехали последние кулисы, «и на троне Чести показались его королевское величество и остальные маски. Его величество сидел выше всех на золотом сиденье; остальные лорды обступили его».

Они стояли в своих дублетах с рукавами-колокольчиками, как у короля, в белых чулках, серебряных шляпах со страусовыми перьями; посередине сам Карл, который в виде исключения казался гораздо крупнее, чем в жизни, поскольку резко сужавшаяся перспектива декораций Иниго Джонса не позволяла рассмотреть истинный рост исполнителей на заднем плане. Поэтому он казался гораздо крупнее, чем в жизни, и выглядел очень царственным. Справа от короля находился его кузен Леннокс, а слева – граф Карлайл; оба они, судя по портретам, высокие молодые люди с красивыми, породистыми лицами, с несколько лошадиными чертами. Еще шесть лордов окружали их на почтительном расстоянии. «Лучшие люди» сразу разразились хвалебной песнью:

Скорее всего, зрители не особенно вслушивались в слова, так как зрелище было завораживающим. Огромный трон вместе с его обитателями медленно опускался на уровень сцены. Как только король встал, высоко под карнизом появились самые большие из многочисленных облаков.

Иниго Джонс упоминает «огромную разноцветную тучу». Она была в самом деле огромная, потому что вначале скрывала, а затем поддерживала не менее одиннадцати человек. Когда туча опустилась почти на уровень сцены, она начала медленно раскрываться, явив «прозрачную яркость тонких испарений». В своих указаниях Иниго Джонс употребил слово «мишура», но, возможно, лучи, которые светили из тучи, не все были из мишуры. Возможно, он задействовал световые эффекты, которыми управляли рефлекторы; Иниго Джонс славился подобными трюками. Какова бы ни была природа «прозрачной яркости», в самой ее середине, в кругу «амазонок» сидела сама королева.

Наблюдавший за репетициями граф Нортумберленд написал своей сестре, что худшего набора лиц он ни на одном маскараде еще не видел. Но он был пристрастен, так как к участию в маскараде не отобрали никого из его сестер – одной из них была признанная красавица леди Карлайл. И все же, судя по портретам дам, они были довольно хорошенькими. Среди них можно назвать миловидную герцогиню Леннокс, которая обменивалась знаками со своим мужем, стоявшим справа от короля; они были безумно влюблены друг в друга. Кроме того, в числе спутниц королевы была пухлая блондинка, леди Карнарвон. Убежденная пуританка, которая объявила, что не примет участия в маскараде, если представление состоится в воскресенье. Еще одной «амазонкой» была красивая, своевольная леди Ньюпорт, которая выносила свои горести с высоко поднятой головой; она не подавала знаков своему мужу, лорду Ньюпорту, хотя тот стоял напротив, рядом с королем. Он был пуританином, она же за год или два до того вернулась в католичество. Супружескому счастью не способствовало и рождение трех слабоумных детей. Кроме того, среди дам на сцене стояла пылкая новобрачная, леди Киналмики, которую за три недели до маскарада выдал замуж сам король.

Но все взгляды были прикованы к королеве. Внешностью она едва ли могла состязаться с окружавшими ее более молодыми дамами. Тридцатилетняя королева ожидала девятого ребенка. Красоту она потеряла еще во время первой беременности и часто повторяла – судя обо всех по себе, – что ни одну женщину после восемнадцати лет нельзя назвать красивой. Она была сухопарой невысокой женщиной с кожей цвета слоновой кости, слегка искривленной фигурой, крупноватыми чертами лица и зубами, которые, как однажды недобро заметила одна племянница, торчали из ее рта, как пушки из крепости. Но король ее боготворил, и не только он один. Некрасивая, состарившаяся прежде времени, не обладавшая отменным здоровьем, она выделялась среди более молодых и красивых спутниц благодаря своему магнетизму. Ее глаза навыкате сияли; когда тонкие, длинные губы раздвинулись в улыбке, зазвучала музыка. И вот она сидела, владычица на сцене и при дворе, на разноцветном троне в виде облака, маленькая фигурка в красно-оранжевом шелке, шлеме с плюмажем, с алой перевязью и старинным мечом сбоку – настоящая королева амазонок.

Как только ее облачная карета коснулась земли, король вышел вперед, взял ее под руку и повел со сцены к тому месту в зрительном зале, где сидела ее мать. Лорды и леди искали своих жен или спутников, выделенных им, и следовали за королевской четой в торжественной процессии.

Король и королева сели среди придворных, но хор «лучших людей» еще должен был исполнить финальную хвалебную песнь. В последний раз за сценой повернули лебедки; в последний раз облака разошлись, и показался задник. Зрители любовались самым благородным и самым сложным из всех эффектов Иниго Джонса. Судя по его альбомам, он сделал много эскизов, прежде чем остался доволен. На сцене показались «величественные здания, состоявшие из нескольких архитектурных деталей. На самом заднем плане находился мост, перекинутый через реку, где можно было видеть множество людей, карет, лошадей и тому подобное; они двигались туда и обратно. За ними, на берегу, выстроились здания; в перспективе они изображали пригороды большого города». В целом картина символизировала обширную строительную программу в Лондоне, в которую внес большой вклад сам Иниго Джонс. Он, конечно, не дошел до того, чтобы включать подлинные рисунки Ковент-Гардена или новый западный фасад собора Святого Павла – мост на декорации откровенно напоминал новый мост в Риме – но смысл декорации не понял лишь самый недогадливый придворный. Зрителям предлагалось полюбоваться последним благодеянием, которым король Филоген осыпал свой возлюбленный, но почему-то неблагодарный народ.

На время забытыми оказались угрожающие разногласия Англии и Шотландии, интриги и заговоры врагов короля, оскорбления, которые писали на стенах, а иногда даже в памфлетах. С последними аккордами давно утраченной музыки Луи Ришара по небу над городом прокатились еще три колесницы. В них стояли музыканты, которые играли на своих инструментах, олицетворяя «музыку сфер». «В последнюю очередь посередине сцены разверзлись небеса, полные божеств, и небесная перспектива, с хором внизу, заполнила всю сцену призраками и гармонией». В общем восклицании зрителей, веселом аккомпанементе скрипок и скрипе механизмов слова Давенанта, возможно, оказались неразборчивыми. «Лучшие люди» громогласно восхваляли мудрость своего короля:

Иниго Джонс остался доволен своими сценическими эффектами. По его словам, их «в целом одобрили, особенно все присутствующие иностранцы, которые назвали их самыми благородными и самыми изобретательными эффектами такого рода». Однако сохранилось и прямо противоположное мнение. Молодой Роберт Рид, племянник одного из министров его величества, через несколько дней написал своему кузену Тому Уинденбанку в Ирландию: «Вечером в прошлый вторник состоялся маскарад; мне хватило ума его не смотреть. Говорят, он был очень хорош, но, по-моему, ни на одном еще не было такого беспорядка».

В массе блоков и шестеренок, которые приводили в действие колесницы и облака, действительно нашлось место беспорядку. Какую-то лебедку заело; пока рабочие сцены дергали за рукоятку, задник застрял на полпути, отчего «на сцене осталась половина поля и половина штормового моря». Разбежались ли «лучшие люди» по сцене, как овцы? Фантазия подсказывает забытые реплики, смех и нетерпение зрителей… Представляются и пустые глаза Марии Медичи, которая догадывалась, что ей говорят комплимент, но не понимала его смысла.

На сцене буря сменилась радостным спокойствием Мира, дарованного Филогеном его ликующему народу. Аллегория оказалась совершенно неуместной. Из восьми лордов в синих с серебром костюмах, окружавших короля, по крайней мере трое публично пылко возражали против его политики, а из остальных ни один не скрывал мрачной тревоги под лучезарной улыбкой, которая требовалась по роли. Молодой Леннокс, который девять лет спустя тщетно предложит себя в жертву вместо короля, прекрасно знал о буре, поднятой его соотечественниками на севере, и боялся ее. Кусавшему в замешательстве губы графу Ланарку, застенчивому молодому человеку, незадолго до маскарада сделали невозможное предложение: стать государственным секретарем мятежной Шотландии. Среди английских лордов находились Рассел и Филдинг, прекрасно знавшие от своих единоверцев-пуритан, что репутация короля в Англии еще никогда не была столь низкой, – горожане возмущались, дворяне беспокоились, народ пребывал в замешательстве. Случайные заминки на сцене невольно вносили сатирическую ноту в последний маскарад, исполненный королем Карлом.

После того как хор умолк, на всех канделябрах зажглись восковые свечи, музыканты, стоявшие на облаке, снова заиграли, маски перемешались со зрителями. Король и королева танцевали среди придворных. Топот ног, гул голосов, шелест шелка в последний раз заполнили большой Танцевальный амбар королевы.

В кварталах за Уайтхоллом жарили бекон на углях или грели замерзшие узловатые руки над пламенем; англичане в городах и деревнях обсуждали свои дела, занимались любовью, плели корзины, чинили одежду, курили трубку или выпивали кружку пива после работы – перед тем, как сгрудиться с семьей на набивных матрасах и улечься спать. Кое-кто говорил о политике; многие молились. Вместе с вращением Земли вращался остров и люди на нем; все стали еще немного ближе к темному зимнему утру девять лет спустя, когда король Карл, изможденный, но полный достоинства, сыграет у Уайтхолла последнюю сцену в истории Филогена.

1950